Дома деревни прячутся внизу, у ручья, скрыты склонами от ночных ветров и утреннего холода. Ветерок несет навстречу запах душистого дыма очагов и свежих горьковатых лепешек.

— Мамка, мамка! Едут! Налог едет!

— Не кричи, Анн, заметили уже. И не расшибись, ради всех богов!

Скорости бега взволнованная девчонка не сбавляет, мамка ловит в объятья, прижимает к себе, отбирает и кидает добычу в двери дома. Тушку цизеля ловит Ганз, ворчит:

— Мелкий. Но с жирком.

Брат добр. Потому что хром и едва ходит, и просто потому, что любит сестру. Ее все любят, не потому что шустрая, уже умеет шить, бить грызунов и птиц, а просто так. В семье все добрые, даже Дед, хотя он много лет был на службе, прошел все берега, убил ужас сколько врагов, и ему руку по локоть отгрызли «безумные черные тресго».

— Едут! — вырывается запыхавшаяся девчонка. — Много-много!

— Да когда их мало-то бывало? — вздыхает мамка. — Должны были попозже заявиться, завтра их ждали. Ну что ж, праздник, значит, праздник.

Из дома вопит младший брат — еще малый, только ползает, лобастая башка сплошь в смешном светлом пуху. Потемнеет, конечно. В семье белокурых истинных дойч отродясь не было, обычная семья холмовиков, невыдающаяся.

К дому спускается Дед. Наверное, уже успел убрать связку запрещенных цанц[4] у жертвенника. Поджарый, при энергичном движении короткая культя резко оттопыривает подшитый рукав сорочки.

— Слыхали уже?

— Слыхали. Да вот и Анн углядела.

Все смотрят на девочку — Дед, мамка, Ганз, только младший не смотрит — дополз до порога и старательно ковыряет дыру в половике из затоптанной шкуры ламы.

— А я чего? — удивляется Анн. — Умыться надо, да?

— Надо. Хуже вряд ли будет.

Отряд «налогов» разгружается у дома сельского старосты-лейтера: расседлывают лошадей, распрягают повозки. У ручья звучат грубые голоса и хохот. Там смеется и мамка — ее звонкий голос выделяется по-особенному, кажется почти незнакомым, пугающим. Но мамка всегда знает, что делает. Она умная, красивая, с постриженными почти по нижней границе дозволенного законом волосами, высокая и с грудью, почти как сказочная ксана, а то и истинная дойч, хотя и нельзя так говорить.

Анн помогает свежевать зарезанную в загоне ламу, изо всех сил оттягивает неподатливую шкуру, Дед подрезает жилки, перехватывает единственной рукой, тянет — обнажается тощее, но яркое мясо. Та работа, в которой обе руки нужны, но где же на всё нужное сильных рук набраться-то?

Дед и мамка нравятся друг другу. Это не секрет, вся деревня знает. Мамка вдвое моложе однорукого, красива, а он весь в шрамах и с выбитым глазом, зато хороший человек. Но в этот вечер и завтра они будут порознь, даже близко не подойдут, дни Налога — они такие. Анн всё знает про взрослую жизнь, она и сама почти взрослая.