— Ты совершенно прав, Виктор, — улыбнулся я. — Только давай договоримся: ты будешь называть меня не «товарищ Хабаров», а просто Георгий Васильевич. Идет?
— Договорились, — серьезно кивнул мальчик и ответно протянул мне свою худенькую ладошку.
Виктор Семёнович и Ксения Андреевна, уже пришедшая в себя, с улыбкой наблюдали за нашим знакомством. Ксения Андреевна открыла рот, чтобы что-то сказать, но супруг ласково опередил её:
— Ксюша, наши добрые товарищи, — он кивнул в мою сторону, — организовали для нас с тобой настоящий сюрприз. Нам выделили отдельное персональное жилье. Целый дом на соседней улице с Георгием Васильевичем. Отдельный, трехкомнатный.
Он достал из кармана связку ключей и с гордостью продемонстрировал их жене.
— Вот, смотри. Даже ключи мне уже торжественно вручили, как и положено, по всем правилам.
Ксения Андреевна медленно повернулась ко мне. Её глаза наполнились слезами, но это были светлые слезы огромной радости и благодарности. Дрогнувшим, срывающимся голосом она произнесла:
— Спасибо вам, Георгий Васильевич. Огромное вам спасибо за всё.
Слезы в её глазах мне было невероятно приятно. Это была лучшая награда за мою бессонную ночь и утреннюю беготню.
На прилетевших из Москвы пассажиров я даже не посмотрел. Я стоял, щурясь от пронизывающего степного ветра, который нёс мелкую пыль и запах нагретого солнцем бетона, и провожал взглядом удаляющуюся машину товарища Андреева. Мотор «эмки» натужно гудел на любой кочке, это я отметил еще когда мы ехали сюда, и невольно отметил, что подвеска у неё совсем уже никуда, машину подбрасывало даже на сравнительно ровных участках. Надо будет сказать Виктору Семёновичу, чтобы отправил в ремонт, пока не развалилась окончательно.
Я уже было собрался идти к контрольно-диспетчерскому пункту, КДП, когда краем глаза уловил какое-то движение на летном поле. Обернувшись, я очень удивился, когда увидел, что трое из прибывших пассажиров остались стоять на бетоне и явно ждали именно меня. Они не двигались к зданию, а стояли и смотрели в мою сторону. Это было настолько неожиданно, что я на мгновение замер. Но приглядевшись внимательнее, прикрыв ладонью глаза от бьющего сбоку солнца, я понял в чём дело, и удивление мгновенно сменилось совсем другими чувствами.
На летном поле аэродрома Гумрак, в своём неизменном дорогом костюме, слегка выбивавшемся из общей картины военного аэродрома, стоял Уильям Джефферсон Уилсон и терпеливо ждал, когда я освобожусь. Ветер трепал полы расстёгнутого пиджака, но Билл стоял спокойно и неподвижно, заложив руки за спину. Один из его спутников, стоявший по правую руку, явно был американцем — это чувствовалось по всему облику: по фасону шляпы, по покрою костюма, и по какой-то характерной американской манере держать себя, одновременно расслабленной и настороженной. А второй, тот, что держался чуть позади и левее, был явно наш. И при том совершенно независимо от того, как он мне представится и какие документы предъявит, за версту видно, из какого он ведомства. Есть в этих людях что-то неуловимое, какая-то особая собранность, которую не спрячешь ни под каким гражданским костюмом: выверенная экономность движений, цепкий, но при этом кажущийся рассеянным взгляд, привычка контролировать пространство вокруг себя.