Закрыл глаза и начал как всегда.

Увидел ее .

Не ту, не сегодняшнюю, со злыми глазами и тихим «трус» в лицо. Ту – другую. Которую я носил в себе двенадцать лет как носят что-то ценное и хрупкое, в самом дальнем внутреннем кармане, там, где не потеряется и никто не увидит.

Комната. Письменный стол у окна. Настольная лампа, желтый круг света. Юля сидит над тетрадкой, что-то решает, думает, грызет кончик ручки. Светлые волосы распущены, падают на щеку. Она убирает их за ухо привычным жестом, не глядя, и смотрит в окно секунду, задумывается о чем-то своем.

Ей лет шестнадцать на этой картинке. Может семнадцать. Я не знал тогда, когда этот образ появился впервые, не заметил момента. Просто однажды обнаружил, что он есть.

Что когда совсем плохо, когда темнота вокруг настоящая, а не метафорическая, я закрываю глаза и вижу эту комнату, эту лампу, эту девочку с ручкой.

Она из другого мира.

Чистого. Тихого. Где тетрадки и задачки и лампа на столе и все еще впереди. Где не знают, что бывает, когда все это заканчивается. Я не мог – туда, в этот мир, с тем что я нес. Нельзя было. Это как войти в белую комнату в грязных сапогах, ты же не войдешь, ты остановишься на пороге.

Я всегда останавливался на пороге.

И она – этот образ, эта девочка у лампы – спасала. Раз за разом. Там, в темноте, когда думал все, здесь лягу, отсюда не выйду. Закрывал глаза, видел желтый круг света.

Дышал. Выходил.

Боль в ноге потихоньку отступала, таблетки брали свое. Я лежал и думал о том, что наорал на нее. Что сказал – жалость. Что велел ехать к жениху.

Юля стояла и слушала, не плакала, я ждал что заплачет, это было бы легче, со слезами понятно что делать. Не заплакала, отвернулась. Потом повернулась и посмотрела так, как смотрит человек, которому нечего терять в этом разговоре.

Я не любила тебя, Гайдаров.

Я не могла любить труса.

Она права. Не во всем, но в главном права. Трус – это правда. Та правда, которую я не произносил, потому что некоторые вещи существуют только пока не названы. Назвал, и все, они настоящие, с ними надо что-то делать.

Тогда я не мог ничего делать, потому что она была слишком молодой и я слишком взрослым и это было честно. Потом – потому что время шло и она жила свою жизнь и вмешиваться в чужую правильную жизнь это не честно. Сейчас – потому что трость у скамейки во дворе и нерв, и колено собранное по кускам и ночи когда я просыпаюсь не здесь.

Всегда был повод. Я умею находить поводы. Это, наверное, и есть трусость, когда поводов всегда достаточно. Я обидел ее.

Снова. Как тогда – «не может быть ничего» в коридоре, она ушла мыть чашку, и я слышал воду и уходил и знал, что обидел. И сейчас – «езжай к жениху», и она ушла.