Я встаю и начинаю мерить комнату шагами. Я смотрю на свои руки — руки хирурга, которые теперь умеют только подчиняться. Я вспоминаю Макса, вспоминаю Кастета и те пустые глазницы, которые Ро́ман оставил мне на память. Я должна презирать его. Я должна искать способ убить его, пока он спит. Но вместо этого я прислушиваюсь к гулу мотора во дворе.
«Он вернулся».
Эта мысль вспыхивает в голове ослепительной вспышкой. Я бросаюсь к окну, скрываясь за тяжелыми портьерами, и смотрю вниз. Черный внедорожник замирает у крыльца. Из него выходит он — Ро́ман. Он выглядит уставшим, его рубашка расстегнута на несколько пуговиц, походка тяжелая и хищная. Он поднимает голову, словно чувствуя мой взгляд, и на его губах играет едва заметная, жестокая усмешка.
В этот момент я готова закричать от ненависти к самой себе. Я хочу вырвать это сердце, которое бьется ради него. Я хочу содрать с себя это клеймо вместе с кожей. Но когда я слышу, как открывается входная дверь и его шаги начинают приближаться к моей спальне, я замираю, затаив дыхание.
Я жду его. Я жажду его грубости, его властного голоса, его рук, которые снова сделают меня своей вещью. Это моя личная преисподняя, и я сама открываю ее врата. В этом темном особняке, среди крови и золота, я окончательно теряю человеческий облик, растворяясь в одержимости человека, который меня уничтожил. Я ненавижу себя за то, что это ожидание — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой.
Зал заседаний залит холодным, безжизненным светом люстр, который дробится в хрустале и отражается от полированной поверхности стола из черного дуба. Сегодня здесь пахнет дорогим табаком, старым виски и затаенным, липким страхом. Мои партнеры — волки в дорогих костюмах — сидят вдоль стола, стараясь не смотреть мне прямо в глаза. Они знают, что город все еще дымится после моей зачистки. Они знают, что я не прощаю посягательств на то, что считаю своим.
И именно поэтому я привел ее.
Алиса сидит у меня на коленях. Она — мой самый ценный трофей, мой живой символ власти. На ней облегающее платье цвета ночного неба, которое подчеркивает каждый изгиб ее тела, ставшего за эти месяцы еще более совершенным под моим надзором. Я чувствую ее дрожь — ту самую мелкую, едва уловимую вибрацию, которая говорит мне больше, чем любые слова. Она напугана этим сборищем стервятников, но еще больше она напугана тем, что я делаю с ней прямо сейчас.
Перед нами лежат папки. Смертные приговоры тем, кто помогал «Северным», кто давал им кров, кто снабжал их информацией. Моя рука с тяжелым золотым пером зависает над первой подписью, но вторая рука занята другим делом.