— Ты больше не сделаешь этого, — шепчу я, и в моем голосе звучит такое безумие, что она затихает в моих руках. — Больше никогда. Я приставлю к тебе людей, которые будут смотреть, как ты моргаешь. Я буду проверять каждый твой кусок еды. Ты — моя жизнь, Алиса. А свою жизнь я не отдам никому. Даже тебе самой.
Я сижу на полу ванной, обнимая ее, и качаюсь из стороны в сторону, как помешанный. Я вытащил ее. Гнев ушел, оставив после себя выжженную пустыню и эту пугающую, абсолютную одержимость. Она — мой единственный якорь, мой личный ад и мой рай. И я буду держать ее за горло столько, сколько потребуется, чтобы она просто продолжала дышать.
Холод. Он повсюду: в моих легких, в волосах, в каждой поре кожи, которая горит под ледяными струями воды. Но самый страшный холод исходит от человека, который сжимает меня в своих объятиях. Ро́ман сидит прямо на полу ванной, его дорогая рубашка прилипла к телу, он промок насквозь вместе со мной, но я чувствую, как от него исходит почти физический жар ярости. Я едва дышу. Горло саднит после того, как он силой вырывал из меня таблетки, заставляя желудок выворачиваться наизнанку. Я хотела тишины. Я хотела, чтобы все закончилось. Но Ро́ман Басаев не признает чужих желаний, даже если это желание умереть.
Он отстраняется, и я вижу его лицо. Это маска безумия и обладания. В его глазах нет ни капли жалости, только темное, первобытное торжество. Он вытащил меня. Он победил даже смерть, которая уже коснулась моего плеча. Он впивается пальцами в мои плечи, его хватка оставляет новые синяки поверх старых.
— Ты думала, что можешь просто закрыть глаза и оставить меня? — его голос вибрирует у моего уха, низкий, рокочущий. — Ты совершила преступление против моей воли, Алиса. А за преступлением всегда следует наказание.
Он рывком поднимает меня на ноги. Я шатаюсь, голова кружится, и я наверняка упала бы, если бы не его стальная хватка. Он затаскивает меня обратно в ванну, но на этот раз не для спасения. Мое платье, насквозь пропитанное водой и бурыми пятнами крови Кастета, липнет к телу, становясь тяжелым и ледяным. Ро́ман берет гибкий металлический шланг душа. Металлические кольца звенят, когда он перехватывает его. Он рывком заводит мои руки за спину, и я чувствую холод металла на запястьях. Он начинает обматывать шланг вокруг моих рук, затягивая его так плотно, что кисти немеют.
— Ро́ман… пожалуйста… — шепчу я, но он лишь дергает за импровизированные оковы, заставляя меня прогнуться и выставить грудь вперед.
Он разворачивает меня лицом к кафельной стене. Я упираюсь лбом в холодный камень, мои связанные руки задраны вверх. Это положение делает меня абсолютно беззащитной. Я слышу, как он расстегивает ремень, слышу его тяжелое, прерывистое дыхание. Он задирает подол моего мокрого платья, оголяя бедра. Ткань неприятно шуршит, но Ро́ману плевать. Он здесь, чтобы забрать то, что я пыталась у него украсть — мою жизнь.