Коллапс этого среза начинался банально — с локальных войн и гражданских волнений, переходящих в другие локальные войны и волнения глобальные. До глобальных войн пока не дошло, но повсюду так уверенно говорили, что они невозможны, что население лихорадочно скупало макароны и тушёнку. Все как-то разом захотели социальной справедливости, что обычно означает передел собственности теми, у кого она есть, за счёт тех, у кого её нет. Устои шатались, границы трещали, национальные вопросы смешались с религиозными, как дрожжи с говном. Территориальные претензии предъявляли даже те, у кого никаких территорий не было отродясь, соседи припоминали все исторические обиды, начиная с эпохи племенных войн. А потом внезапно раз — и всё кончилось.

— Да похрен стало, — равнодушно объяснил продавец, подавая нам кофе.

— Вот прям так похрен? — удивился я.

— Ну. Да что там, я сам тот день помню. Я тогда в банке работал, супервайзером. Работа собачья, нервная. Утром не высыпаешься, вечером тупишь, в пятницу пьёшь, полжизни в офисе, четверть — в пробке по дороге туда и оттуда. Интриги, склоки, начальник пидор, генеральный сука. Кадровичка — вообще звезда с ушами. Ну, как у всех, короче. Жизнь. И вот стою я такой в пробке, думаю, как там перца одного подсидеть, потому что иначе он, падла такая, непременно меня подсидит. И бешусь от того, что он кадровичке присовывает, и никак его, поэтому, не сдвинешь. Хоть начальнику подставляй, потому что он не только вообще по жизни пидор, а и на самом деле полный гей. И уже намекал. И пробка, как назло, глухая, и ещё какой-то пидор… Не в смысле гей, а просто не сидится ему в своей полосе, лезет поперёк. Хотя может, и гей, иначе откуда у него такая тачка? И я сижу за рулём, по радио музыка говно, новости — тоже говно, погода — полное говно, и пидор этот лезет… И я прям чувствую, как меня, сука, накрывает. Вот, думаю, сейчас выйду, подойду к этому пидору, вытащу его из его гейской тачки и втащу ему в грызло с правой. Накатило так-то. И я уже даже потянулся мотор заглушить, и тут как дзынькнуло что-то в башке. Понял — а ведь мне похрен. И этот пидор похрен, и тачка его похрен, и тот пидор, который начальник, похрен, и работа эта похрен, и банк этот ебись конём. Заглушил машину, вышел и домой пошёл. Даже ключи не забрал. Не знаю, куда она потом делась. Может, там и стоит до сих пор. Тогда многие тачки побросали, потому что похрен на них стало.

Продавец рассказывал скучно, без эмоций, как о чём-то совершенно неважном, вроде погоды в Зимбабве. Кофе, впрочем, был неплох, и даже разогретые сэндвичи съедобны. Эли грызла печенье, болтая ножками на слишком высоком для неё стуле, а мы слушали.