Я повернула голову к окну.
Комната была небольшой, но приятной. Не той безликой гостиничной коробкой, в которой все рассчитано исключительно на удобство и которую можно покинуть через несколько часов, не запомнив ни одного предмета. Здесь были старые деревянные полы, чуть потемневшие от времени, высокие плинтусы, тяжелые шторы цвета сливочного крема и небольшое кресло возле окна, обитое тканью с едва заметным цветочным узором.
На стене висела старая фотография города. Я поднялась с кровати и подошла ближе.
На снимке Килмор выглядел почти игрушечным. Те же узкие улицы, те же каменные дома, тот же парк, который я вчера видела вечером, только людей на фотографии было гораздо меньше, а деревья казались совсем молодыми.
Я провела пальцами по краю рамы. Меня охватило странное чувство. Будто я смотрела не на город, а на собственную память, только чужими глазами.
Я отошла от стены и раздвинула шторы. Утро оказалось светлым.
Ночью, кажется, прошел дождь, потому что крыши домов блестели, а на стекле остались маленькие прозрачные капли. За окном виднелась улица, по которой пока почти никто не ходил. На противоположной стороне стоял небольшой цветочный магазин, рядом с которым мужчина в темной куртке выставлял на тротуар деревянные ящики с растениями.
Чуть дальше виднелись крыши домов, а между ними красовалась полоска зеленого холма.
Я смотрела на нее дольше, чем собиралсь. Когда-то мне казалось, что я никогда больше не захочу видеть этот пейзаж. Теперь он почему-то не вызывал во мне той злости, которую я ожидала. Только какую-то тихую растерянность.
Я ведь столько лет представляла возвращение. Но в моих фантазиях оно всегда происходило иначе.
Я приезжала сюда, выходила из машины и сразу чувствовала что-то огромное — боль, облегчение, сожаление, возможно, даже торжество человека, который наконец доказал себе, что смог уйти.
А теперь я просто стояла у окна гостиничного номера и смотрела на мокрые крыши.
Ничего не происходило. И, наверное, именно это было самым странным.
Я взяла телефон с тумбочки. Все сообщения были по работе, одно уведомление от банка. И сообщение от мамы, отправленное еще вчера вечером.
Мама: Надеюсь, у тебя все хорошо. Если будет время, позвони.
Я несколько секунд смотрела на него. Потом заблокировала экран. Не потому, что не хотела звонить. Просто пока не могла.
Я давно привыкла разговаривать с матерью коротко, осторожно, будто между нами лежала тонкая поверхность льда, которую нельзя проверять на прочность. Мы созванивались, иногда переписывались, поздравляли друг друга с праздниками, спрашивали о здоровье, работе, погоде, но ни одна из нас не произносила вслух главного.