Мы переехали в семьдесят третьем. Мамины надежды, что район благоустроится, оправдались лишь отчасти. Окна выходили на север, на деревню Медвежино, и это был совершенно не пасторально-прекрасный сельский пейзаж, а ряд домов-доходяг, обречённых на гибель надвигающимися девятиэтажками. Останки деревни выглядели бомжами, доживающими век под мостом. Их жители смотрелись не более празднично.
Отец объяснял: хибары снести очень трудно. В большинстве домишек никто не живёт либо по одному-двое, а прописано по пятнадцать, каждого полагается обеспечить квартирой в Минске из расчёта двенадцать метров жилой площади на душу. Поскольку земля в СССР не стоила практически ничего, а затраты на подведение коммуникаций считать было некомильфо, предпочитали тянуть кварталы дальше к кольцевой дороге, окружая подобные острова частного сектора, где капремонт и, тем более, реконструкция домов запрещалась. Город кишел деревянными скворечниками довоенной постройки, они занимали то ли треть, то ли вообще сорок процентов площади, за точность не ручаюсь.
Поскольку переезд состоялся до начала учебного года, перед шестым классом папа взял меня за руку словно дошколёнка и повёл записывать в новую, только открывшуюся школу номер сто двадцать семь. Она не была ближайшая к дому, в той иностранным языком был французский, а на Якуба Коласа я изучал английский. Слово «изучал» стоит взять в кавычки, уровень советского школьника в иностранном после пятого класса — ровненько нулевой, и, в общем-то, с тем же успехом я бы начал любой европейский, все основные мне знакомы, но родитель был уверен, что английский рулит. Возможно, он переслушал «голосов». Его, владеющего только русским и русским матерным, увлечение Англией и Штатами сколько-то десятилетий назад квалифицировали бы как «низкопоклонство перед Западом», попёрли бы не только из парткома БГУ, но и из КПСС вообще, а без партбилета преподавать научный коммунизм никто не позволит. Но близилась разрядка, во Вьетнаме война шла к концу, Судного дня ещё не началась, поэтому батя с важным лицом и ничего не опасаясь доказывал измотанной тёте-завучу, что английский его отпрыску кровно необходим. В итоге меня записали в шестой класс школы, относящейся к другому кварталу, чем папа обеспечил мне веселуху по десятый класс включительно.
Мальчиши-драчуны кучковались не только по месту жительства, но и по принадлежности к школе. В сто двадцать седьмой я слыл чужим, потому что жил в другом месте. Во дворе дома по Одоевского своим не стал, потому что тамошние пацаны поголовно ходили в сто двадцать шестую. В результате каждый поход в школу и обратно, примерно четверть часа в одну сторону, превращался в лотерею — услышу ли я сегодня «Эй, пацанчик, мелочь есть? А если найду?»