— Проследи тут за порядком, Мордов. Назначаю тебя неофициальным старшим по этажу. Завтра после занятий зайдешь ко мне в кабинет, получишь красную повязку дежурного и ключи от красного уголка.
— Служу Советскому Союзу! — негромко, но предельно четко, с военной выправкой ответил я.
Комендантша с вахтершей удалились, цокая каблуками по лестнице. Я еще раз обвел взглядом замершую комнату 412. Кабан уже сидел на табуретке, баюкая покалеченную руку, и старался не смотреть в мою сторону.
— Спокойной ночи, девочки. Не шумите тут, а то будет ай-яй-яй, — тихо сказал я и прикрыл дверь.
Я вернулся в свою родную комнату. Витька Шуруп сидел на своей кровати в позе суслика. В руках он судорожно сжимал здоровенный гаечный ключ на тридцать два, готовый, видимо, героически мстить за мою мученическую смерть. Глаза у него были размером с пятаки.
— Гена… живой? — выдохнул он, опуская ключ. — А чего там тихо так внезапно стало? Они тебя испугались? Или ты им денег дал?
— Спи, Шуруп, — я с искренним удовольствием вытянулся на своей скрипучей кровати, чувствуя приятную легкость в мышцах, и закинул руки за голову. — Всё нормально. Просто мы, как прогрессивные комсомольцы, путем конструктивного диалога пришли к полному консенсусу по камбоджийскому вопросу. Американский империализм осужден, резолюция о том, что они козлы и негров гнобят — принята единогласно. Спокойной ночи, Витёк.
За окном всё так же шумел майский дождь, но теперь с верхнего этажа не доносилось ни звука.
Утро 28 апреля вползло в нашу с Шурупом комнату несмелым солнечным лучиком. За окном, в ветвях старого тополя, нехотя просыпались воробьи. В общаге стояла та благословенная предутренняя тишина, когда даже самые отъявленные хулиганы видят десятый сон, а воздух еще не пропитался запахами овсянки и дешевого табака.
Я лежал, закинув руки за голову, и с ленивым удовольствием ощущал, как по молодому, полному сил телу растекается утренняя нега. Прекрасное чувство, доложу я вам, особенно когда последние лет десять твоё утро начиналось с хруста в пояснице и мучительного выбора — с какой ноги сегодня встать, чтобы не хрюмкнуло в колено.
Идиллию разрушила наша бдительная вахтерша, Клавдия Петровна. Она влетела, как фугас времен Великой Отечественной, без стука и предупреждения.
Почти такая же красивая и смертоносная. Пуховый платок сбился набекрень, очки запотели, а в глазах плескался такой коктейль из ужаса, праведного гнева и плохо скрываемого восторга, что я сразу понял: случилось нечто из ряда вон выходящее. Что-то такое, о чём будут говорить ещё года три.