В котельной стояла звенящая тишина. В глазах пацанов происходила тектоническая сдвижка. Страх перед уголовкой сменился суеверным трепетом, а затем — бешеной, распирающей грудь гордостью. Они не просто уличная шпана. Они — тайные агенты Комитета! Джеймсы Бонды советского разлива!

Кабан первым вскочил с ящика. Его лицо сияло.

— Твою ж мать, Гендос… Так вот оно что! А мы-то думали… Мы же Конторе помогли! Да за такое… Да я теперь каждого алкаша, который мимо урны плюнет, буду лично до вытрезвителя на руках нести!

Шуруп нервно рассмеялся, поправляя очки.

— Офигеть… Джеймс Бонд отдыхает. Ген, а нам… ну, ксивы какие-нибудь дадут?

— Обойдешься без ксивы, шпион недоделанный, — я тепло усмехнулся. Напряжение спало. Я видел, что они приняли новую реальность. Я дал им идеологию, которая была сильнее жажды легких денег.

— Но, парни, — я виновато развел руками. — Я понимаю, что таскал вас втемную. Рисковал вашими шкурами. Я командир, и это был мой долг. Но как мужик перед мужиками — я виноват. Пришлось вам нервы потрепать.

Я подошел к старому металлическому шкафу в углу котельной. Распахнул скрипучие дверцы.

Внутри, тускло поблескивая стеклянными боками в полумраке, стояли два тяжелых деревянных ящика. Полные, под завязку забитые отборной «Столичной» водкой. Двадцать бутылок огненной воды, добытой мною через связи Вахтанга Шавловича специально для этого момента. И рядом — огромный бумажный сверток с дефицитной краковской колбасой, бородинским хлебом и солеными огурцами.

— Пришлось поставить два ящика, чтобы вы меня простили, — я с улыбкой посмотрел на остолбеневшую гвардию. — Штрафной батальон гуляет.

Подвал взорвался восторженным ревом.

— Гендос! Командир! Красава! — Кабан ринулся к шкафу, как изголодавшийся медведь к колоде с медом. — Да мы за тебя… Да мы Баксана еще раз из-под земли достанем и закопаем обратно!

Михан уже сноровисто срывал зубами сургучные пробки. Шуруп суетливо расстилал газету «Труд» прямо на бетонном полу, нарезая колбасу моим трофейным складным ножом.

Это была дикая, первобытная мужская пьянка. Без баб, без сантиментов, в пыльном, промерзшем подвале, освещенном тусклой лампочкой. Мы пили из граненых стаканов, экспроприированных из столовой, не чокаясь, затаив дыхание, чтобы не обжечь горло ледяным алкоголем.

После третьего стакана языки развязались. Градус снял блокировки.

Пацаны наперебой вспоминали, как мы брали Баксана у ДК, как лежали в снегу у пищекомбината, ожидая штурма. Они приукрашивали свои подвиги, перебивали друг друга, хохотали до слез.

Я сидел на ящике, прислонившись спиной к теплой кирпичной кладке буржуйки. Водка приятно грела кровь, расслабляя стальные узлы в мышцах. Я смотрел на этих простых, грубых, но до одури преданных парней.