О, это был отдельный вид изощренного психологического испытания. Душная аудитория, монотонный гул голосов, переливание из пустого в порожнее про показатели, стенгазеты и взносы. Мой армейский мозг, привыкший к четким приказам и мгновенному исполнению, буквально закипал. Но я терпел. Я играл роль.

На первом же своем официальном собрании я решил закрепить позиции. Обсуждали подготовку к весенним субботникам. В зале стояла сонная одурь.

Я поднял руку.

— Разрешите слово?

Вельтищев, сидевший в президиуме, напрягся. В его глазах мелькнула паника — он ждал, что я сейчас выдам какую-нибудь диверсию или подниму вопрос о коррупции.

— Да, Мордов. Выступай.

Я встал. Одернул курточку. Сделал глубокий вдох и… начал заикаться. Легко, неуверенно, изображая простого, слегка робкого перед большим начальством рабочего парня.

— Т-товарищи… Я тут вот что п-подумал, — я смущенно почесал затылок. — Мы всё про глобальные планы г-говорим… А у нас в мастерских, если честно, бардак. Стружка металлическая по углам валяется, ветошь промасленная… Надо бы чище убирать свои рабочие места. А то как-то не по-комсомольски получается. Начинать-то надо с малого, с себя…

В зале повисла тишина. Кто-то прыснул в кулак. Иван Степанович на заднем ряду одобрительно закряхтел.

Замечание было абсолютно безобидным, даже банальным. Но оно попало в самую десятку. Идеальная, комсомольская повестка. Самокритика, забота о производстве, инициатива снизу. Ещё что-то такое проблеял и отправился восвояси. Плюсик себе сделал, а это уже немало.

Я сел на место, скромно потупив взор. Краем глаза я видел, как Вельтищев в президиуме только скрипнул зубами и хмуро свел брови. Он-то знал, что мое заикание — это чистой воды театр. Он знал, что этот «робкий паренек» пару недель назад голыми руками ломал уркаганов и строил теневых миллионеров. Но сказать он ничего не мог. Я на его поле и по его правилам, начал набирать очки как суперсознательный, идейный комсомолец.

Броня крепка, и танки наши быстры, ёпта!

Но если с официальным прикрытием всё было решено блестяще, то с моим теневым воинством назревала серьезная проблема.

Моя «Гвардия». Мои пацаны. Кабан, Михан, Шуруп и остальные.

После того случая в подворотне, когда мы обчистили пьяного барыгу, парни почувствовали вкус легких денег. Они поняли, что сила дает не только уважение, но и хрустящие купюры в кармане. В их глазах появился тот самый мутный, опасный блеск, который я так часто видел у молодых боевиков в горячих точках. Блеск вседозволенности.

Они начали зарываться. Пару раз я замечал, как Кабан с пацанами слишком долго трутся возле пивных ларьков, плотоядно поглядывая на подвыпивших мужичков с толстыми лопатниками. Еще немного — и они начнут сами провоцировать конфликты ради наживы. Из защитников района они могли стремительно превратиться в обыкновенных гопников, шакалящих по темным углам.