— Главное, чтобы мы вместе появлялись на мероприятиях, улыбались и не убивали друг друга на глазах у прессы. Через год разведёмся. Или даже раньше, если ты будешь невыносима.
— Я буду невыносимой, — пообещала я. — Специально для тебя.
— Договорились, — он протянул руку. — Идёт?
Я смотрела на его ладонь. Ухоженную, с идеальным маникюром, без единого шрама. Рука человека, который никогда не держал молотка и не выжимал тюбик краски до последней капли. Я не хотела её пожимать. Но за моей спиной стоял отец, который мог забрать всё.
Мой будущий муж — наглый мажор, который считает меня грязной художницей, а я считаю его бесчувственным роботом в дорогом костюме. У нас 30 дней до свадьбы, которую мы не хотим оба, но деваться некуда: или брак, или я теряю свою мастерскую. Первая неделя — скандалы, битая посуда и взаимное желание придушить друг друга. А потом он вдруг начинает ухаживать, дарить краски, смотреть так, что я забываю дышать.
Но я не верю ему, потому что если я поверю — я пропала.
Однако… я и правда попала.
Как вообще я дошла доэтого?
— Я хочу помнить тебя, — шептал он вскоре. — Каждую секунду.
— Заткнись и целуй меня, — отвечала я.
Мы были дикими, голодными, ненасытными. Он сдирал с меня одежду, я рвала его рубашку. Его кожа была горячей, я чувствовала его дыхание на своей груди, его руки, которые сжимали мои бёдра. Он был сильным, грубым, но в каждом его движении чувствовалась нежность — та, которую он показывал только мне.
Черт, как же я встряла…
Мою студию можно было узнать по запаху за три квартала. Скипидар, льняное масло, чуть пригоревший кофе и — если повезёт — никаких следов дохлых крыс за батареей. Я жила здесь же, за ширмой из старых простыней, и считала это верхом свободы. Холсты громоздились вдоль стен, на подоконнике сохли кисти, а на единственном стуле вместо меня обычно сидел кот Вася, которого я подобрала в подворотне. Вася был толстым, наглым и единственным мужчиной, которому я позволяла дышать со мной одним воздухом.
В тот день я как раз заканчивала новый набросок. Чёрный уголь на сером картоне — женская спина, изогнутая в болезненном танце. Рука уже занемела, я откинулась на пятки и прищурилась. Хорошо. Чёрт возьми, очень хорошо. В груди разливалось то знакомое тепло, когда понимаешь: вот оно, твоё, не фальшивое. Я потянулась за телефоном, чтобы сделать фото для инстаграма, но экран взорвался звонком.
Мама.
Я сбросила. Она перезвонила. Сбросила снова. Третий вызов я приняла, потому что знала: мама не успокоится, пока не добьётся своего. Как и все женщины в нашей семье. Как бабушка, которая тридцать лет не разговаривала с соседкой из-за украденного рецепта пирога.