— Знаю. Дед говорил, что этот Аркадий — жулик.

— Соня! — рявкнул отец.

— Он не жулик, — мирно ответил сам Аркадий, — твой дед просто не умел проигрывать. Но прошлое — прошлое. Мы предлагаем сделку. Вы с Димой заключаете брак. Не фиктивный, а настоящий. Живёте вместе год. Если захотите — потом разведётесь, но к тому времени наши бизнесы сольются, и вражды не останется.

— Вы предлагаете мне продать себя? — я встала, и стул громко скрипнул по паркету. — Я художница. Я не вещь на аукционе!

— Ты вещь, которой я плачу за квартиру и мастерскую, — холодно сказал отец. — И если ты откажешься, я отключаю всё финансирование. Ты останешься на улице, Соня. Без красок, без холстов, без света.

Я задохнулась от наглости. Он знал, куда бить. Искусство было моей жизнью. Без мастерской я превращусь в пустое место, буду рисовать на салфетках в кафе.

— Я не могу выйти замуж за человека, которого не знаю, — выдавила я.

— Тогда познакомься, — сказал Аркадий и кивнул в сторону окна.

Тот, кто стоял спиной, наконец обернулся.

И вот тут я впервые его увидела.

Дима.

Он был красив. Той нечеловеческой красотой, от которой у нормальных людей сводит челюсти. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и глазами цвета холодной стали. На губах застыла полуусмешка — высокомерная, как у человека, который привык, что всё достаётся ему без усилий. Идеальный костюм, идеальные манжеты, идеально начищенные туфли. Он излучал запах денег и презрения.

Мы встретились взглядами, и в ту же секунду я поняла: он считает меня ничтожеством. Грязной девчонкой с черепом на футболке, которая посмела появиться в его святая святых.

Он подошёл ко мне не спеша, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. Остановился в двух шагах и окинул меня взглядом с головы до ног. Медленно. Намеренно оскорбительно.

— Это она? — спросил он у отца, даже не глядя на меня. — Та самая художница?

— Дай угадаю, — сказала я, скрестив руки на груди. — Ты ожидал какую-то куклу с ресницами до пола. Прости, что разочаровала.

Он усмехнулся. Именно так, как усмехаются, когда боишься, что сейчас лопнешь от смеха.

— Нет, я ожидал хотя бы чистую, — ответил он. — На тебе краска. Ты что, работала?

— Это призвание, — огрызнулась я. — В отличие от тебя, который, судя по костюму, работает только когда надо подписать чек.

— Дети, — вмешался Аркадий. — Прекратите. Вы не на базаре.

Отец и дядя Витя тоже что-то говорили, но я их не слышала. Я смотрела на этого наглого мажора и чувствовала, как в груди разгорается злость. Чистая, первобытная злость. Он стоял в своей дорогой клетке, а я пришла с улицы, с ветром в волосах и с углём на щеке. Мы были из разных миров. И его мир, как он считал, лучше.