я слишком сильно давил на своего командира? — Почему, сэр? — Дивизия передает бóльшую часть Ирака сухопутным войскам. Мы возвращаемся домой. Домой… Домом для меня стала кабина «Хаммера». В самом роскошном варианте домом был склад или заброшенное здание, которое обеспечивало некоторую защиту от Солнца и ветра. Домом могла быть больница в Кувейте или плавучий госпиталь в Персидском заливе. Ничего больше уже не существовало; само это понятие было слишком абстрактным. Слово «дом» даже не воспринималось. Было 19-е апреля. Режим пал всего десять дней назад. До этого мы десять недель находились в Сан-Диего. Все ожидали, что боевое развертывание продлится шесть месяцев или год, и знали, что самое сложное только начинается. Багдад все еще кипел, жизнь в городе определяли стрельба, взрывы, преступность, смерть и болезни. Этого было достаточно, чтобы занять всех американцев на весь день, каждый день, на протяжении всего следующего года. Домой мы могли и не вернуться. — Может, нам повезет. Прямо в Кувейт, первый рейс домой, — произнес ганни Уинн, наклонившись к боковому зеркалу на «Хамви» и проводя электробритвой по подбородку. Я уставился на него. — Ты прав, — добавил он. — Не знаю, о чем я думал. ***** Мы покинули стадион до восхода Солнца, чтобы успеть проехать как можно дальше, пока не стало жарко. К середине апреля дневная температура уже приближалась к ста градусам [112] , и с каждым днем и каждым километром на юг становилось все жарче. Я поменялся местами с Кристесоном и встал на задний бампер «Хамви», держась за вертикальные стойки и чувствуя на лице ветер. Мне хотелось в последний раз полюбоваться Багдадом. Город был прохладным и тихим, в небе появились розовые полосы, уличные фонари гасли один за другим. Рассвет везде одинаков, даже в Багдаде. Суматоха ночи закончилась, а суматоха нового дня еще не началась. По жилой улице грохотал мусоровоз, останавливаясь, когда мужчины в комбинезонах выскакивали из него и опустошали мусорные баки. Некоторые жители ухаживали за участками огородов на разделительной полосе дороги, и согбенные мужчины, ухаживая за своими овощами, махали нам рукой, когда мы проезжали мимо. Я представил себе, что они были фермерами всю жизнь, а в старости переехали в город, чтобы жить с детьми, которых не могли содержать на ферме. В нескольких окнах верхних этажей светился свет, и я задумывался о том, о чем думают семьи, просыпающиеся на десятый день свободы. Может быть, они смотрят в окно и наблюдают, как мы проезжаем мимо. Если бы они посмотрели