— Меня зовут Александр.
Он произнёс это так, как произносят не имя, а приговор к пожизненному — в хорошем смысле. Не «меня зовут Александр, очень приятно», не «Александр, можно просто Саша». Просто: Александр. Точка. Будто этого имени давно хватало на то, чтобы быть целым представлением.Он протянул руку через стол.
Я посмотрела на эту руку — огромную, с ровными пальцами, — и пожала её. Второй раз за вечер. Но если на морозе у пруда контакт длился долю секунды и случился как бы сам, то теперь он длился ровно столько, сколько нужно, чтобы я успела почувствовать: ладонь у него горячая, сухая и сильная — как у человека, который держит в руке не чашку, а всё, до чего дотягивается.
— Лена, — сказала я и подумала, что он не спросил, как меня зовут. Я сказала — сама. Выдала добровольно. Что ж, Штирлиц из меня так себе, ничего не поделаешь.
— Лена, — повторил он, пробуя имя на слух, как до этого пробовал мою колкость. И по тому, как у него при этом сузились глаза, я поняла: он заметил, что я пошла на контакт добровольно. И записал это куда-то в свои невидимые графы.
— Лена — это Елена, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Лена — это Лена.
— Елена. Свет. Греческое. — Он слегка наклонил голову. — Подходит.
— Подходит к чему?
— К снегу за окном. — Он кивнул на витрину, где в янтарных огнях кружился январский хлопьевидный мусс. — Глядишь на это — и не понимаешь: то ли свет падает, то ли наоборот.
Я чуть не поперхнулась бергамотом. Вот, значит, как он играет: на казённых шахматах — «майор юстиции», а в свободной партии — вот это. Я заподозрила, что он и кофейни выбирает по принципу «где сидит женщина, недолюбливающая красивые слова, — и именно ей их говорить».
— Вы всегда так знакомитесь? — спросила я, наколов на ложечку крем. — Сказали имя — и сразу к снегопадам и свету?
— Только когда объект нестандартный.
— Объект?
— Я следователь, — невозмутимо ответил он. — У меня профессиональное. Вижу интересное — начинаю изучать.
— Изучаете? — Я подняла бровь. — Скажите честно: меня сейчас по всем правилам предупреждают, что мои показания могут быть использованы против меня?
— Не все показания, — он пожал плечом. — Достаточно одного. Скажем, такого: чем вы занимаетесь — и почему рассказываете об этом неохотнее, чем едите?
Я попалась. Потому что действительно ела — а рассказывать не спешила, и обе эти вещи он, разумеется, увидел. Поставил ловушку в два слова — «скажите честно» — и сидит, ждёт, когда мышка сама пойдёт в неё, потому что гордость не позволяет признать, что мышка может подождать.
— Я медсестра, — сказала я наконец. — Участковая. В поликлинике.