Я вильнула хвостом. То есть — демонстративно отвернулась к своему тирамису и взяла ложечку. Сделала вид, что мне всё равно. Сделала так великолепно, что даже сама почти поверила.Увы. Сердолик под платьем горел полным поло́нем, и спрятать это не получалось даже на минуту.
А он смотрел, как она ест его десерт.
И вот здесь — впервые за очень, очень долгое время — в майоре юстиции что-то сдвинулось с намертво застывших рельс. Он разбирался в людях так, как стрелок разбирается в оружии: разбирал любого на винтики за первые тридцать секунд — желания, страхи, слабины и рычаги. Женщины на его взгляд обычно вели себя по учебнику: смущались, кокетничали, проверяли, краснели. Оттого он давно перестал в них различать буквы. Всё было предсказуемо. Всё было решаемо.
А эта — не прошла по учебнику. Она отказалась от его внимания на улице. Отказалась, не оглянувшись, — да так, что он сам пошёл следом, чувствуя себя в чём-то виноватым за собственный интерес. И теперь вот: вместо смущения, вместо манящего «спасибо, что заметили», вместо нарочито демонстративного игнора — этот взгляд. Спокойный, гипнотический, исподлобья, из-под тёмных ресниц. Взгляд, который сказал «приятно» без единого слова. Взгляд человека, который не боится смотреть. Которому не нужны его сотни, его звания, его пальто и его калькуляция. Которому, возможно, вообще ничего от него не нужно.
И от этого «возможно» — от самого непросчитанного «возможно» за все годы — внутри него загорелось то, что горело в последний раз уже в юности и что он давно считал за собой списанным по износу: азарт. Живой, голодный, младенчески-жадный азарт. Не план операции — чистое, сужающееся, ружейное желание знать: кто она? Какой у неё настоящий, цвет волос? О чём она думает, ложечкой в тирамису? И почему у него, у него — чья мускульная память хранила запах каждой сотни дел, — так колотится сердце оттого, что девчонка ростом с его грудь посмотрела на него из-под ресниц и не отвернулась?
Мы ели десерты — мирно, по-семейному. Мама описывала чизкейк с той обстоятельностью, с какой иные пишут диссертации. Папа изучал счёт на экране телефона и делал вид, что не собирается его платить, хотя мы оба знали, чем это кончится. А я ела его тирамису — спиной к дальнему углу, ложечку за ложечкой, старательно не думая о том, что в этом углу сидит человек, который смотрит, как я ем его подарок. Будто у спин есть право приказывать. Будто у подарков есть вкус того, кто их подарил.
А потом стул напротив меня отодвинули.Не тихо и не громко — точно. Так отодвигают стулья люди, которые ни разу в жизни не спрашивали разрешения сесть, но сегодня почему-то решили спросить.