Меж тем, сладкоголосая сирена как раз зашла в подъехавший к остановке полупустой трамвай, оплатила проезд и уселась на одно из свободных сидений, настроившись на недолгую поездку. Пока раскаленный солнцем вагон неторопливо постукивал колесами по стыкам рельс, она с непонятным интересом разглядывала проплывающих за окнами минчан. Мужчин в рубашках и своеобразных широких штанах-«трубах»: порою настолько коротких, что виднелись лодыжки с носками — и поэтому казалось, что нынешние хозяева просто донашивают за кем-то чужую вещь. Женщин в разноцветных ситцевых и сатиновых платьях — причем горожанок от деревенских иногда отличало только отсутствие косынки на голове… Милиционера-регулировщика на пересечении улиц, ловко машущего полосатым жезлом; редкие легковые автомобили, выделявшиеся среди разнообразных грузовиков и конноупряжных повозок. В основном это были разнообразные пролетки, но довольно часто попадались и большегрузные рыдваны на колесах-гусматиках — а временами трамвай обгоняли мотоциклы, водители которых игнорировали шлемы, но поголовно пользовалась очками довольно смешного вида. Словно консервные банки из стекла…

— Комаровская развилка: следующая остановка Парк Челюскинцев! Конечная!..

Выйдя под слепящее сияние июльского солнца, Александра поправила лямки сумки, сейчас притворяющейся рюкзачком, и без особой спешки направилась вглубь не самого благополучного минского предместья. До революции здесь сначала была деревня, растущая в сторону близкого города: затем отстроили десяток придорожных трактиров, где по вечерам «гудела» разная непритязательная публика вроде мелких торговцев и пролетариев-люмпенов, у которых «душа горела» всегда, а вот в кармане только вошь на аркане. Еще дальше стоял пяток окраинных кабаков, где лихие люди гуляли ночи напролет, на честно награбленное и уворованное… Долгое время ветра перемен, гуляющие по стране, обходили Комаровку стороной: ее почти не затронули лихие годы становления советской власти, разве что все питейные закрыли и частью снесли — и только с десяток лет назад у минского горкома дошли руки до проблемной окраины. Первым делом начали осушать болото, устроив тем самым геноцид местному поголовью комаров; затем разбили парк Челюскинцев и начали облагораживать и озеленять его окрестности, ведя планомерное наступление на одноэтажную деревянную застройку района. Даже наметили строительство целого района многоквартирных жилых домов и начали возводить Институт физкультуры БССР — но в тридцать восьмом году обком приказал временно перебросить строителей на другие объекты, потом почти весь цемент с арматурой и прочие девицитные стройматериалы Москва начала направлять на уральские и сибирские стройки… Так что к сороковому году только институт и смогли достроить, попутно более-менее благоустроив окраины Комаровки: но Александра без тени сомнений шагала именно вглубь «дикого» самостроя — мимо потемневших от времени бревенчатых домов и высоких заборов, с интересом разглядывая местных жителей и занятные сценки из их повседневной жизни. Иногда ей попадалась комаровская шпана и местные «деловые», которых можно было опознать издали по их характерному стилю одежды: широкие штаны, заправленные в сапоги, в голенищах которых так удобно носить-хранить ножи; объемистые пиджаки на размер-два больше необходимого, надетые на поношенную майку-алкоголичку, или вообще «без ничего» — ну и какая-нибудь кепчонка на голове.