Я замер, сжав зубы. Мысли текли ровно, но без предвкушения.

Это всё уже было… невкусно. Даже в воображении этот сценарий отдавал дешевой мертвечиной. Пресной, предсказуемой, картонной. Я как наркоман, у которого выработалась толерантность. Привычная схема — больше не удовлетворяла меня. Мне нужен был не просто податливый кусок мяса, который кричит от боли.

Я закрыл глаза, и перед мысленным взором тут же встало лицо с автобусной остановки. Три года. Три года я помню этот взгляд. Я почувствовал в ней такую ледяную тьму, что у меня до сих пор сводило судорогой конечности. Убить её — вот моя истинная, финальная мечта. Мой персональный конец света. Но я до ужаса боялся этого дня. Если её не станет, ради чего мне вообще жить? Что останется от меня, когда этот ориентир исчезнет?

Окно на втором этаже оставалось темным. Ярость утихла, оставив после себя лишь холодную, деловую решимость. Эта девка за шторами — всего лишь суррогат. Дешевая копия. И эта копия должна послужить оригиналу. Надо снять напряжение, чтобы дожить до завтрашнего дня и не пустить себе пулю в рот.

Я вышел на сырой асфальт, мягко прихлопнув дверцу. На мне были тонкие кожаные перчатки. Под курткой я нащупал ремень портупеи и два ножа, в кармане своего часа ждали шприцы с барбитуратом и миорелаксантом. Спокойным, прогулочным шагом я направился к подъезду, сканируя глазами периметр. Соседи, камеры — всё это тут есть. Но поймать меня не помогут.

С тихим щелчком замок открылся. Ключ повернулся легко, как по маслу. Две недели назад, во время своего первого визита, я не только сделал эту копию, но и незаметно заклинил внутренний блокиратор двери — на всякий случай. На часах — ровно час ночи.

Я аккуратно притворил за собой тяжелую дверь. В прихожей пахло лавандовым освежителем и легкой сыростью. Спит ли она? В сущности, это не имело значения. Заходить в квартиру тоже было необязательно: было время, когда я просто звонил. Если знать, что и как сказать, всегда войдешь. Но это стало неинтересно. Мне больше не нужны легкие пути. Я хочу ощущать каждый кусочек страха. Медленного, густеющего в темноте страха.

Конечно, она испугается, когда увидит меня в своей квартире. Но она не будет кричать. Они почти никогда не кричат в первые секунды. Древний, как сам мир, инстинкт всегда играет мне на руку. На каком-то природном, животном уровне женщинам дано пытаться умиротворить опасность, замереть, сделаться невидимыми или покорными, чтобы выжить. Глупый, наивный инстинкт. Он эволюционировал миллионы лет, чтобы спасать их от диких зверей или пьяных мужей, но совершенно не рассчитан на опасность моего уровня.