— Где бы можно было золотишко продать, что бы и вопросом по меньше и цена хорошая, — напрягшись спросил я.

— Ууу, — махнул он рукой и задумался. Ну, ежели немного, то и в Чите можно сбыть, найдутся там купчишки. А ежели по больше, то в Иркутск надо, а то и дальше.

Что-то подобное и я предполагал.

Благо был запасной вариант, где это можно было попробовать в той же Кяхте. Богатеев там хватает. Да хоть та же Верещагина дама умная и хваткая.

Чай не водка, много не выпьешь. От самовара мы плавно перешли к китайскому рисовому вину «хуацзю», а там — и к «напиткам сурьезного калибру».

Никифор Аристархович, обрадованный встречей и предвкушением выгодной сделки, расщедрился на бутыль какой-то забористой настойки на травах, которую он называл «сибирским бальзамом». Штука эта оказалась на редкость коварной — пился бальзам легко, а по мозгам бил отчаянно.

Мы с капитаном, вспоминая былые приключения и строя грандиозные планы на будущее, незаметно для себя уговорили всю бутыль. В общем, на осмотр продаваемой помпы мы смогли отправиться лишь на следующий день, да и то ближе к обеду.

Голова гудела, а во рту стоял такой перегар. Изя Шнеерсон, никогда не отличавшийся любовью к горячительному, смотрел на нас с плохо скрываемым сочувствием.

— Н-да, Курила, — прохрипел капитан Скворцов, когда мы, наконец, выбрались из душных комнат постоялого двора на морозный воздух. Его обычно румяное лицо было сейчас бледным, с синеватыми кругами под глазами.

— Перебрали мы вчера с тобой этого… бальзаму. Голова — чугунная, и ноги не слушаются. Надо бы того… опохмелиться! А то и до парохода не дойдем!

Сказано-сделано. Зайдя в ближайший трактирчик, пропахший кислыми щами, дешевой махоркой и перегаром, мы заказали по стопке мутной водки и по тарелке горячих, жирных сибирских пельменей. Водка оказалась дерьмо-дерьмом, а вот пельмени — что надо. Тем не менее, после стопки мне сильно полегчало: огненная влага обожгла горло, разлилась по телу приятным теплом, и мир снова обрел краски и звуки. Головная боль немного отступила, а в ногах появилась какая-то уверенность.

— Ну вот, теперь можно и делами заняться, — крякнул капитан, вытирая усы рукавом своего старого, но крепкого морского бушлата. — Пойдем, покажу тебе помпу, которую я уступить готов!

По скрипучим, обледеневшим сходням мы поднялись на палубу, спустились в машинное отделение, где важно поблескивали заиндевелой начищенной медью детали паровой машины.

— А вот и она, красавица моя, — произнес капитан, указывая на громоздкое сооружение, установленное на палубе, недалеко от рудиментарной пароходной мачты. — Помпа ручная, поршневая. Ни разу меня не подводила.