Видела б она его сейчас! Как он раскрылся и расправил крылья! Сдохла бы от злости.
И ведь я верила в свою неполноценность! Даже когда осмеливалась спорить с ней, потом оставалась одна и думала: а вдруг она права? И в конце концов с ней соглашалась.
От этого воспоминания стало дурно.
Она могла испортить мне день одной фразой и через минуту забыть о ней. А я помнила годами. Выбирала одежду в магазине и слышала ее голос: «Как ты на свою задницу это натянешь? Положи немедленно!» Бралась за новое дело и заранее ждала насмешки: «Разве ты справишься? Даже не думай! Опозоришься!» Извинялась там, где нужно было возмутиться.
Хватит! Мне дали шанс прожить жизнь заново не для того, чтоб я снова стала грушей для битья. В прошлой жизни мать мастерски сломала судьбы всех, кого я любила. Завтра я отплачу сполна — ее жизнь больше не будет прежней. В этих фото — наша свобода и начало ее конца. Я не стану ее уничтожать, если она примет поражение достойно и отстанет от нас. Но если нет, ее незыблемая репутация рухнет.
«Ты собираешься ей все это высказать?» — не успокаивался мой ворчливый внутренний голос.
Нет. Очень хочется, но нет. Если начать перечислять обиды, до фотографий мы доберемся к следующему тысячелетию. Уже на втором предложении мать перебьет меня, и объявив неблагодарной, с наслаждением займет привычное место оскорбленной родительницы.
Завтра я не доставлю ей этого удовольствия.
Я не собираюсь снова сдавать экзамен на прочность. Я его уже сдала. Тогда, когда умирала под обломками Марининого дома.
Отойдя в тень платана и сев на лавочку, я достала из рюкзака фотографии и разложила на коленях. Выбрала самую четкую.
Константин на балконе в одних трусах, с сигаретой. Рядом — спокойная, довольная мать, совершенно непохожая на женщину, которой мы с отцом якобы загубили жизнь.
Я взяла фото и поднесла ближе к глазам.
Значит, улыбаться она все-таки умела. И разговаривать без раздражения умела. Не вся ее жизнь состояла из непосильного труда и мучений рядом с недостойными людьми в нашем лице. Для Константина у нее находились и силы, и время, и нежность. А домой она приносила ненависть и злость.
«Она не любила мужа», — пронеслось в голове.
— И что? — вслух произнесла я.
Это он заставлял ее годами врать? Или я заставила беременеть мной от нелюбимого? Мы с Мариной выбирали, за кого ей выходить замуж? Нет. Зато расплачивались почему-то мы.
Я была дочерью нелюбимого мужа. Слишком похожей на него, слишком удобной мишенью — забитой и поломанной. Нежеланным, случайно рожденным ребенком.
Господи, сколько же во мне накопилось злости! Даже не злости — испепеляющей ярости, от которой хотелось встать и немедленно пойти к ней, швырнуть в глаза снимки и вывалить все, что накипело. А потом посмотреть, как она будет извиваться, выкручиваясь. Почему-то я уверена, что она не проглотит обиду молча.