Потому я и хочу идти одна, это скорее не противостояние с матерью, а бой с собственными демонами, попытка вылупиться из кокона и расправить крылья.
Еще раз пересмотрев снимки, я собрала фотографии и вложила их в конверт, осторожно положив на дно рюкзака.
Пора идти в наше скромное жилище, пережить ожидание и постараться вести себя так, чтоб отец ни о чем не догадался. Встреча с матерью завтра вечером, он как раз будет собираться в «Белый лев».
* * *
Проснувшись раньше всех, я несколько минут лежала, глядя в потолок и пытаясь понять свои ощущения. Постепенно нарастающая паника сжимала пальцы на горле, за грудиной скребли кошки.
Этот день настал.
Сегодня в шесть вечера я сяду напротив матери вместо вымышленного нефтяного магната и отыграю свой концерт… Прямо на ее оголенных нервах.
Желудок сжался, сообщая, что в этом мероприятии участвовать не намерен.
Повернувшись на бок, я посмотрела на сестру. Она спала, подложив ладонь под щеку, и выглядела абсолютно безмятежной. Отодвигая панику, в душе зарождалась злость. Ведь мы могли просто жить. Встречаться с теми, кого выбрали, заниматься любимым делом, учиться, взрослеть, как все нормальные люди, а не обсуждать, как шантажировать собственную мать, чтобы она не уничтожила нас поодиночке.
Широко раскинув руки и слегка похрапывая, крепко спал отец. Бедолага! Прожить лучшие годы в обмане, с любовью всей своей жизни, которая потом его уничтожила. Сначала морально, позже — физически. Матери я могла простить себя, но не отца. Она сознательно выбрала его для укрывания своих грехов. Человека, искренне ее любившего, вырастившего в любви чужого ребенка… Тварь. Какая же она тварь!
Тихо встав, я взяла рюкзак и достала конверт — фотографии были на месте.
Поймала себя на мысли, что проверила их уже столько раз, что Константин на снимке имел полное право потребовать прекратить вторгаться в его личную жизнь и наконец дать ему спокойно докурить. Одну фотографию оставила, остальные отложила. Подумала и взяла две, три положила в сумку с вещами.
Сходив в душ, попробовала позавтракать, но осилила только кофе. Меня так тошнило, как будто Маринин токсикоз перебрался на меня. Я была беременна паникой.
Началось мучительное ожидание. Хотелось сесть и расписать собственную речь, я уже нашла тетрадь, но оставила это неблагодарное дело, потому что, если что-то пойдет не по плану, я собьюсь и растеряюсь.
День тянулся невероятно медленно, словно специально проверяя на прочность мои нервы.
Решив, что лучший способ отвлечься от дурных мыслей — трудотерапия, я решила помочь Людмиле Григорьевне перемыть банки для закатки варенья, в процессе выслушала ее свежие сплетни об упыре-соседе и потом подмела во дворе. Дважды. Хозяйка не могла поверить своему счастью и даже прекратила обращать внимание на бешено мотающий счетчик.