Я сел за стол. Со скатертью. Он оперативно вытащил из кольца кувшин и уточнил, что это вкусный морс.

— И зови меня Ганн, кстати. Тут я так представляюсь, местные полное не понимают.

Первый кусок я съел так, что чуть не укусил себя за палец. Отпил морса — очень кислого и холодного, к мясу прям идеально. На мгновение улетел в гастрономические небеса и только к третьему куску начал что-то соображать. И заметил, что он на меня смотрит и улыбается.

— Чего?

— Да ничего. Приятно смотреть. Это ведь даже без маринада, а ты ешь, как самый вкусный шашлык в жизни.

— В этой жизни он точно самый вкусный, — ответил я. — Слушай, а почему пять трафаретов? Я сам встречал чуть ли не сотню символов.

— А больше зачем? — он облизнул пальцы. — Рисунок ведь один на артефакт, всегда один и тот же. Хочешь мину послабее — вложил меньше Ци, хочешь помощнее — больше. Символ от этого не меняется.

— То есть у тебя пять вещей, которые ты умеешь.

— У меня пять вещей, которые окупаются, — поправил он и поднял палец. — Это разное. Я символов-то знаю много, просто деньги из них делают пять. Их и оттачивал. Остальные красивые, дорогие в материалах и никому не нужны.

Я кивнул. Эта мысль мне импонировала. Я столько времени на форуме доказывал, в том числе и этому Ганну, что ранг зерна не равен его ценности и что даже из слабых зёрен можно собрать что-то сильное. А он пришёл к идее, что ему нужно всего пять символов, чтобы на них зарабатывать. Было в этом что-то общее.

— Слушай, — сказал я. — А покажи ещё раз. Только медленно.

Он взял с земли ветку, обстругал её тремя движениями ножа и начал вести рукой.

Он двигал ею ровно, с одной скоростью, не притормаживая на поворотах, и выглядело это завораживающе. Ощущение, что он заучил это, как подпись, и делал вообще не думая, на автомате.

— Готово, — сказал он и протянул мне открытую ладонь с деревяшкой. — На ветке, конечно, долго не продержится, но часов на пять этого светляка хватит.

Я взял в руки свежий артефакт, который светился ровным жёлтым, как хорошая лампа. Поставил его на стол, и возникло полное ощущение, что мы сидим где-то на даче.

А за спиной у Ганна, низко над кромкой леса, темнеющее небо уже начинало наливаться знакомым пурпуром. Пока еле-еле, глазом почти не поймать, если не знать, куда смотреть.

Он сидел к нему спиной и не оборачивался.

— Слушай, а ты понимаешь, что всё это значит? — сказал он вдруг.

— Что?

— Ну вот это всё, — он обвёл рукой стол, скатерть, коня, себя. — Я об этом месяца три думал.

И начал загибать пальцы, и мне это не понравилось, потому что загибал он их быстро и уверенно, как человек, который самому себе объяснял это далеко не в первый раз.