Я резко расширяю глаза и столбенею. Честно? Об этом я совсем не подумала, и Григорий это понимает.
Он встает, кивает и говорит.
— Поехали.
— Ты…со мной?
— Естественно, я поеду с тобой! Хочешь, чтобы я отпустил тебя одну?! Даже не думай!
Ловлю что-то странное в его голосе, но понять не успеваю — ситуация слишком острая и опасная. Я концентрируюсь совсем на другом: на Семе.
Киваю.
— Поехали, там его сестра, но она ничего не сможет сделать, если что-то случится.
— Я смогу.
— Верю. И…все-таки спасибо.
— Не благодари. По пути позвоню своему старому другу и обо всем договорюсь.
— Стой, а как же мама?
— Когда она проснется — даст знать. Пошли.
Мы выходим из номера и быстро следуем до лифта, а потом и до холла. На парковку, где стоит его машина, и до больницы.
Идем по коридору рядом. Григорий все это время разговаривает по телефону, иногда что-то уточняет у меня. Я, как могу, стараюсь помочь, хотя по факту от меня здесь пользы мало. Я не врач и точно ничего не могу сказать.
А вот глаза у меня видят отлично, и я вижу. Сразу вижу и чувствую, что что-то не так.
В палате открыта дверь, а в ней собрался какой-то консилиум: один незнакомый, мужской голос. Второй — голос Алины. И глава — это Антонина Семеновна.
Ну, конечно.
Куда же без нее?
Аури
Чувствую, как Григорий за моей спиной немного тормозит. Оборачиваюсь. И правда. Ему что-то говорят по телефону, он хмурится и отворачивается, тихо уточняя. Что я могу сделать в этой ситуации? Очевидно, первый мой порыв — это остаться. Рядом. Под его крылышком и защитой, где я чувствую себя максимально в безопасности, но…
Алина там одна.
Даже на расстоянии я чувствую, как на нее давят. И давят, само собой, бронепоездом.
До меня доносятся обрывки фраз доктора, мол:
— Вы понимаете, что он уже не выживет, Алина Дмитриевна? Ваш брат потерял много крови, а его травма…поймите, она несовместима с жизнью.
— Но он же еще жив… — слабо, растерянно отвечает она, и тут, конечно, вступает она:
Я прямо вижу, без удовольствия лицезреть перед глазами, всю эту отвратительную, пустую в своем таланте, актерскую игру. Фальшивую до зубной рези.
Я вижу ее. В своем воображении, которое, увы, очистить не получится, даже если меня когда-нибудь шарахнут по башке и заставят забыть…всю свою жизнь: это я буду помнить всегда. Как Антонина Алексеевна умеет притворяться, что она «на твоей стороне».
— Малышка, я все понимаю, — звучит засахаренный голос, который состоит из плотных, твердых частиц, которые потом скребут по зубам еще очень-очень долго, вызывая отвращение, — Он твой самый родной человек, но, Алиночка…послушай, что тебе говорит доктор. Сема умер. Он физически еще здесь, конечно, но его мозг…он очень сильно пострадал. Теперь это лишь…оболочка.