— Кстати, Ярослав, а что ты там о золотой цепи говорил?
— Да так, стишок один вспомнил… — Я прикрыл глаза и принялся декламировать поэта.
— Интересно.
Дорофеич сел и, обернувшись, принялся разглядывать дуб, в глазах гнома явственно отражался золотой блеск призрачной пока цепи. Но ведь склепает и навесит, подлец эдакий. Похоже, Батон подумал об этом же и с озабоченным видом посмотрел на меня: ходить кругами вокруг древа ему явно не улыбалось, но я сделал морду лица кирпичом и ответственно заявил:
— А вам, киса, мы дадим пара… тьфу ты — гусли. Чтобы, значит, играли баллады всякие, сказания, песенки там, чисто для поддержания нашего морального духа.
Кот фыркнул и, показав мне неприличную фигуру из двух лап, скрылся в ветвях. Я усмехнулся и прикрыл глаза. Наверное, задремал, потому что мне привиделся сидящий на ветке Батон в кепке, с цигаркой в зубах, который ловко перебирал когтями по струнам расписных гуслей и хриплым голосом пел песни из репертуара Высоцкого.
О несколько неудачном знакомстве главного героя с бывшим паладином и падающей прямо в руки техномагичке.
— Блин, ну полегче! — Я поморщился и осторожно прикоснулся указательным пальцем к своему опухшему носу.
Глафира укоризненно покачала головой и, обмакнув палец в баночку с мазью, вновь принялась втирать оную в мой распухший до безобразия шнобель (ну, по-другому это синее картофелевидное образование, разместившееся на моем лице, я пока и назвать не могу).
— А говорил я тебе — незачем к Герберту ходить, — усмехнулся гном, внимательно наблюдая за манипуляциями моей домоправительницы. — Так нет, заладил: установить дружеские отношения. Ну как, установил?
— Ну кое-какие мостики уже наведены… — Я вновь поморщился, потому как палец Глафиры усердно принялся массировать область, когда-то называвшуюся переносицей.
— Угу, — кивнул гном и, заграбастав из вазочки очередной кекс, отправил его в рот, при этом смачно причмокнув.
Я с тоской посмотрел на кучку стремительно убывавшей стряпни, затем на улыбающегося и одновременно жующего гнома, после чего тяжело вздохнул. Чую, пока Глафира не закончит с моим носом, до еды мне не добраться. Наконец мое мучение закончилось, и я дружно собрал глаза в кучу, попытавшись рассмотреть свою лицевую выпуклость. Видение чего-то очень объемного и синего хорошего настроения мне не прибавило, а тут еще Глафира сунула мне в руки зеркало… эх, хорошо еще, что, по уверениям моей домоправительницы, к завтрашнему утру все заживет, и вообще будет даже лучше, чем раньше. Тем более что мазь по рецепту ее дедушки (большой, видать, знаток был в подобных делах, буквально медицинский гений) — у него вся округа ее покупала — на чистейшем мышином помете (ёпрст, а с другой стороны, может, не очень большой знаток, но коммерческая жилка у старика явно была). Так что, если честно, в чудесное исцеление верилось с трудом (а вы бы поверили, зная, что у вас по носу, пардон, мышиные какашки размазаны?), — хорошо, хоть впереди выходные, так что можно будет дома отсидеться, а то как-то показываться ученикам с такой физиономией… Утешает только одно — Герберту сейчас еще хуже, чем мне. Уж фингалы у него такие, что ночью может не включая света ходить, хотя с местной магией, возможно, от них даже следа уже не осталось. Я опять вздохнул. А ведь хотел как лучше…