Внутри кабинета вдруг что-то вспыхнуло, громыхнуло, откуда-то повалил густой едкий дым, заставивший мои глаза разразиться потоками слез, а самого меня зайтись в кашле и быстренько выскочить обратно в коридор.

— У меня получилось!

Раздавшийся из задымленного кабинета восторженный вопль намекнул мне вопросительно поднять брови, а затем саркастически усмехнуться. Подобную дымовуху мы с ребятами устраивали еще в восьмом классе средней школы.

— Господин Краснов… — Из клубящегося в дверях дыма, точно призрак, вынырнул секретарь ректора, на которого едкий дым, похоже, не оказывал никакого влияния. — Завуч вас ждет.

Я кивнул и, кашлянув напоследок, набрал полную грудь воздуха, готовясь нырнуть в едкие облака. Неожиданно Генрих жестом остановил меня и, развернувшись к двери, махнул в ее сторону правой рукой, тут же откуда-то налетел резкий порыв ветра, и задымление точно корова языком слизнула.

— Прошу.

— Спасибо. — Я театрально поклонился, вызвав легкую улыбку на лице секретаря, и вошел внутрь.

Посредине комнаты ко мне спиной стоял невысокий человек, одетый в белый халат, и, наклонившись над столом, что-то записывал в раскрытой тетрадке.

— Кхе, кхе, — деликатно прокашлял Генрих.

— Минутку… — Хозяин кабинета закончил писать и обернулся к нам.

Я замер, а затем, медленно повернув голову к Генриху, констатировал:

— Энштеин.

— Вы ошибаетесь, — спокойно ответил мне Генрих, с тревогой в глазах смотря на идиотскую улыбку, что счастливо растекалась по моему лицу.

А как ей не растекаться, если передо мной стояла копия знаменитого ученого, чью не менее знаменитую фотографию я помню с детских лет? Да-да, ту самую, где, по предположению моего школьного друга Васи Лопаткина, он был заснят после того, как на трезвую голову попытался понять свою теорию. Судя по виду — не получилось.

— Антиох Гоймерович, — представился «Энштеин», подходя ближе. — А вы, насколько я понимаю, наш новый учитель. Э-э-э…

— Краснов Ярослав Сергеевич, — представился за меня Генрих. — Учитель труда.

— Труда? — Завуч вопросительно посмотрел на секретаря, а затем резко хлопнул себя ладонью по лбу: — Точно, совсем забыл. Ну-с, молодой человек, и как вам у нас?

— Ну… — Я неопределенно повел плечами.

— Понятно, — улыбнулся Антиох Гоймерович. — Кстати, молодой человек, я тут одну интересную вещичку приготовил. — Он повернулся к столу и, взяв с него небольшую реторту, протянул ее мне: — Вот, понюхайте.

Я покосился на спокойного в стиле «а я удав, и мне все по фигу» Генриха и осторожно поднес реторту к носу. Удар по моим обонятельным рецепторам был такой, что у меня уши зашевелились и зверски захотелось найти ближайшего белого друга — ага, того самого, что всегда ночует в отдельной комнатке и которого многие из нас любят приобнять с перепою. Видимо, это желание столь явственно отразилось на моей физиономии, что этот химик-экспериментатор быстро сунул мне под нос какую-то колбочку, отчего желание обниматься исчезло, но зато появилось желание взлететь к потолку и, зависнув где-нибудь в уголке, прикинуться тучкой. Я вроде даже песенку тучки стал напевать.