— Случай нетипичный, — сказал он. — Ставлю на контроль. Повторная аттестация каждые три месяца, отметка в карточке. Уклонение — повод для возбуждения административки.

Каждые три месяца. Каждые девяносто дней — рвать все привязки и класть ладони на шар. Я скрипнул зубами. Тихо, но, кажется, слышно.

— Хорошо, — сказал я. — Буду заглядывать в гости.

* * *

В коридоре пахло всё той же мокрой шерстью. Бабулька с прозрачным ежом вышла из четырнадцатого кабинета и что-то ему втолковывала. Табло щёлкнуло: К-115.

Я держал в руке лист заключения. Архимед перебрался с моего предплечья на плечо и деловито почистил клювом перо у себя на грудке.

Аттестация пройдена. Отдельная благодарность отечественной бюрократии. Она способна занести в базу что угодно, если это укладывается в существующую форму отчётности.

— Заметь, — сказал я тихо, — я им ни разу не соврал.

— Дур-раки! — с чувством подтвердил Архимед. — Все! Дур-р-раки! Дэнька — молодец!

Я поправил рукав куртки и пошёл к лестнице.

— Плакали твои кешью, — сообщил я. — И пёрышки тоже. Ортопедическая подушка, помнишь? Средней жёсткости.

Хохолок взлетел вертикально вверх.

* * *

Селёдка отваривалась двенадцать минут, и ещё двадцать я сидел над тарелкой с пинцетом, как ювелир. Хребет. Рёберные. Мелкие межмышечные — вот эти самые подлые, тонкие, как волос, они прячутся вдоль боковой линии и находятся исключительно языком. Я вытащил их все до единой. Потом растёр белое мясо вилкой в однородный фарш, добавил ложку тёплой воды из-под варки и поставил миску на прилавок.

— Прошу к столу.

Коша не заставил себя упрашивать. Он влез на прилавок одним движением — задние лапы оттолкнулись, короткий взмах кожистыми крыльями для равновесия. И вот котёнок уже сунул морду в миску по самые уши.

Ел он громко, с короткими боданиями миски лбом, чтобы фарш собрался в кучку у бортика. Хвост при этом лежал вдоль прилавка расслабленной суставчатой запятой, и жало было аккуратно подвёрнуто вниз. Научился.

Из его груди доносилось басовитое мурчание. Котёнок ел и тарахтел одновременно — редкий талант, доступный только очень довольным жизнью хищникам.

Я потянулся к пакету, стоявшему рядом с кассой. Развернул край. Взял орех.

— М-м-м, — сказал я громко и отчётливо. — Кешью.

В клетке на полке произошло шевеление.

Архимед сидел на жёрдочке, вцепившись в неё когтями, и смотрел на меня чёрными глазками, полными праведного гнева. Хохолок у него был поднят на две трети — режим «оскорблённое достоинство». Вид какаду имел слегка потрёпанный: на груди не хватало перьев, и на боку тоже наметилась проплешинка. Птица у меня разумная, а педагогика требует жертв.