— Валентина Игоревна, давайте по существу. Что это значит на человеческом языке?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Скажите, вы пробовали приручать животных выше своего ранга?

Вот оно. Я быстро прогнал в голове варианты. Врать тут смысла нет. Кошу я в бланк вписал сам, чёрным по белому, потому что он отображается в моём кабинете «Магуслуг».

— Пробовал, — сказал я. — Мантикору. Она C-ранга, а я тогда был на E.

В кабинете будто форточку открыли. Мужчина в форме выдохнул через нос и сел, женщина откинулась на спинку и первый раз за весь разговор посмотрела на меня по-человечески — с профессиональным интересом, а не с настороженностью.

— Ну вот, — сказала она с облегчением. — Тогда всё объяснимо. Приручение зверя выше собственного ранга — это всегда травма для каналов, но и всегда рывок. Отсюда и скачок, и всплески. Ядро вас догоняет. Дмитрий Палыч, зафиксируйте: причина — форсированная привязка сверхрангового питомца.

— Уже, — сказал оператор.

Я стоял и смотрел, как у трёх взрослых людей на глазах восстанавливается картина мира. Редкое, но приятное зрелище. Так расслабляется дежурная смена, когда «труп в подъезде» оказывается спящим сантехником.

— Но самое главное не это, — сказала Валентина Игоревна.

И картина мира качнулась обратно.

— У вас лишние привязочные нити, — сказала она. — Много.

Внутри у меня стало холодно и очень тихо. Снаружи я почесал бровь, делая вид, что озадачен и вообще не понимаю, о чем речь.

— Лишние?

Она подтащила к себе мой бланк. Прочитала пункт девять. Пошевелила губами. Кивнула сама себе.

— У вас двое питомцев. Какаду и мантикора. Верно? А сколько попыток приручения вы совершали? За всё время. Примерно.

Правда снова оказалась самым безопасным вариантом.

— Много, — сказал я. — Не считал. Я с животными работаю каждый день, у меня свой зоомагазин. Так что часто пробую. На всех. Кошки, мыши, кролики, птицы. Это как… — я поискал сравнение подоходчивее. — Как продавец в обувном: у меня руки сами тянутся примерить.

— Теперь всё ясно, — она развела руками. — Это довольно необычно, но объяснимо. Ваши неудачные попытки не рассеялись. Они заякорились на вас самом.

— Не понял, — честно сказал я.

Оператор молча развернул монитор наполовину. На чёрном фоне висела схема. Объёмная, медленно вращающаяся модель. В центре, там, где у меня солнечное сплетение, светилось ядро: плотный, туго свёрнутый комок белого света, чуть пульсирующий, с тонкими прожилками внутри. От него по всему контуру тела расходились каналы — знакомая, в общем-то, анатомия.

А ещё от ядра шли нити. Тонкие, как натянутая леска. Две из них уходили в стороны и обрывались на границе кадра — Архимед и Ряба, оставшаяся в магазине.