в чужие и далекие страны, просится на работу служанкой и прислуживать, чтобы не умереть с голоду и иметь крышу над головой. Я не хочу сдаваться, хочу бороться до последнего, но отчаяние накрывает, и чем ближе мы подъезжаем к городской площади, тем страшнее становится. Еще немного, еще чуть-чуть и моя спина будет гореть адским огнем боли, кожа лопаться от прикосновения плетей, а Себастьян, уверена в этом, получать истинное наслаждение от моих измученных криков. От мысли о боли от плетей и раскаленного металла на плече голова кружится, и тошнота подбирается к горлу. Я не вынесу этого, потеряю сознание или банально умру от болевого шока. Такое переживают не все закаленные жизнью мужчины, не то чтобы хрупкая девушка. Вижу впереди площадь и толпу народа, которую разгоняют в стороны, чтобы открыть нам путь к позорному столбу. Чем ближе подъезжаем, тем хуже мне становится, я оседаю на пол телеги и прислоняюсь лбом к столбу. Сердце в панике бьется в своей клетке, голова кружится и темнеет в глазах. Силы резко исчезают, но это и не удивительно, от голода, холода и лютого стресса я в ближайшее время потеряю сознание. Наверно это было бы лучшим для меня, но судьба ко мне по-прежнему не так благосклонна. Ощущаю, что телега останавливается, вокруг широким кольцом обступает любознательный в своем злорадстве и скуке народ, слышу нелицеприятные выкрики и чувствую цепкие пальцы на плечах. Меня поднимают на ноги, отвязывают и спускают с телеги. Стыд обуревает с новой силой, обида из-за лютой несправедливости выворачивает душу, и рыдания не заставляют себя ждать. Меня поднимают по ступенькам на деревянный помост, подводят к позорному столбу и, не выпуская из захвата, разворачивают к восседающим судьям. Теперь мои провинности и наказания по правилам озвучат прилюдно, чтобы весь город знал, в чем я грешна. Ищу глазами знакомые лица, но никого не нахожу. Лишь уже узнаваемый судья из тюрьмы, видимо, те же присяжные и мой несостоявшийся «благородный» муж Себастьян Айзенберг восседают на лавках для знатных особ. Судья встает, народ замолкает, и он снова зачитывает недлинный список моих злоключений и приговор: прилюдная порка в виде десяти ударов плетью и раскаленное позорное клеймо на плечо. Кажется, я со всем уже смирилась, потому что ни физических, ни моральных сил сопротивляться и что-то доказывать, больше нет. Есть лишь жажда, чтобы быстрее все закончилось, и я смогла вернуться домой зализывать раны брошенным и грязным котенком. Но когда я слышу последние слова судьи, когда в