Он оставил попытки высвободиться, стоило двери шелохнуться, но глаза закрывать не стал. В комнату вошёл кореец, только не Ким, а парень чуть постарше, и с другой причёской, но с такой же наколкой на шее. Его Травин видел один раз, в национальном клубе-борделе.

— Живёхонек, — обрадовался кореец, — вы, товарищ, очень крепкой башкой обладаете, я уж думал, не убил ли, ан нет. Сейчас позову доктора, скажу, что пациент готов.

Азиат исчез на минуту, и вернулся в комнату в сопровождении Хвана. Из толстяка, казалось, выпустили воздух, живот слегка опал, свесившись почти до колен, лицо осунулось, и с него исчезло благодушие. Сейчас доктор выглядел жалко, он нервно вздрагивал от каждого движения корейца, при виде Травина вздохнул, поставил саквояж и принялся выкладывать прямо на грязный пол склянки и жестяные коробки.

— Так дело не пойдёт, а ну, погоди-ка, любезный, — кореец снова исчез, и вернулся с табуретом, — сюда клади, да смотри, без глупостей.

Хван сгрёб разложенные на полу вещи, кое-как уместил на табурете, посмотрел на азиата.

— Трамвая ждёшь? — тот осклабился, — делай что велено.

Доктор снова вздохнул, потрогал правую руку Сергея, потом левую, вытащил из жестянки шприц, наполнил его из пузырька чем-то бледно-жёлтым.

— Слишком большая доза, может не выдержать, — сказал он.

— Помрёт, мы тебе голову отрежем, — пообещал азиат, — живым нужен, но чтобы болтал без умолку. Он живой — ты живой, он покойник, значит, и ты покойник. Или передумал? А то я и сам могу, ты тогда без надобности.

Хван выпустил из шприца тонкую струйку, оставив половину, с жалостью посмотрел на Травина.

— Это не больно, — зачем-то сказал он, — раствор подействует через двадцать минут, может тошнить, голова закружится.

Кореец лениво подошёл, что есть силы ударил ногой Хвана в живот, доктор свалился прямо в центр грязно-бурого пятна, судорожно пытаясь вдохнуть, и чуть было не уколол себя.

— Идиот, ты ему ещё справку выпиши для домоуправления, — зло сказал азиат, — будешь тянуть, пеняй на себя.

Врач тяжело поднялся на колени, на трясущихся ногах подобрался к Травину.

— Игла, — сказал тот.

— Что?

— Игла грязная, поменяй.

Азиат расхохотался.

— Ты погляди, ему помирать, а он грязи боится.

— Так что сделать? — Хван смотрел то на мучителя, то на пленника.

— Ну раз просит, поменяй, да поживее.

Доктор сменил иглу, руки у него ходили ходуном.

— Эй, — Сергей решил снова подать голос, — он же в вену не попадёт, давай лучше ты.

Кореец вздохнул, вырвал из руки Хвана шприц, ловко ввёл иглу, надавил на поршень. По венам словно огонь пробежал, Травин прикрыл глаза, и застонал.