— Держи ее!
— Ее держи!
Пока я мотал головой, клубок перекатился к корню, ударился о земляную стену и ушел за край выворотня, в темноту, и несколько секунд их не было видно. За корнем возились и хрипели; трещал наст; с корней сыпалась мерзлая земля; кто-то глухо бил кулаком по мягкому. Я сидел, прижав ладонь к щеке, и не мог собраться в кучу. Перед глазами все еще плыло, а при попытке встать — ноги разъезжались. Ох и зарядили они мне, конечно.
Говорю же, разъяренный медведь!
Кто-то коротко и зло взвизгнул, и клубок выкатился обратно в свет.
Они стояли на коленях в снегу, вцепившись друг другу в воротники, обе в пепле с головы до ног. Капюшоны у них болтались за спинами, пшеничные волосы растрепались, а куртки распахнулись. Рукава сидели на плечах как положено. У верхней куртка висела на локтях, и я цеплялся за эту примету, покуда она была, а теперь ее не стало. Уши у обеих торчали из волос красные, только после драки на морозе они покраснели бы хоть у Бу, будь у него уши. По левой щеке у каждой тянулась свежая царапина в бусинках крови, на одном и том же месте, точно их по лекалу резали.
Где какая — я уже не знал.
— Пусти, — прошипела одна.
— Сама пусти, — тем же шипением отозвалась другая.
Я ругнулся сквозь зубы.
Одна уже подобрала под себя ногу, чтобы снова кинуться, вторая отвела локоть для удара. Я дотянулся до спальника, сбросил с автомата куртку и передернул затвор. Лязг, который раскатился по ельнику, услышали, наверное, и на проплешине, если там кто-нибудь был. Обе замерли. Две одинаковые физиономии, перемазанные пеплом, повернулись ко мне.
— А ну расцепились, — сказал я ровно. — Встали обе. Живо. Иначе положу обеих, и мне потом совесть ничего не скажет.
— Егор, ты что, в меня?.. — начала одна.
— В обеих, — сказал я. — Встали.
Правда это или нет — я и сам не знал. Но голос хотя бы слушался. Пока.
Они разжали пальцы и поднялись, не сводя глаз со ствола.
— Теперь расходимся, — я качнул стволом. — Ты вправо, ты влево, шагов по пять. Руки к плечам, ладонями ко мне, чтоб я каждый палец видел. Кто дернется к винтовке, тому и пуля, разбираться не стану.
Медленно, бочком, косясь одна на другую, они разошлись и подняли ладони к плечам, растопырив пальцы точно фрицы в кино про войну. Только «Гитлер капут» никто не сказал.
Дальше надо было убрать винтовки. Одна Бетти, сбитая в драке, валялась у корня, я подцепил ее за ремень и поставил себе за спину, к спальнику. Вторую, которая лежала шагах в трех, у края света, я подтащил сапогом за ремень, не сводя с обеих ствола, и пихнул ногой туда же, за спину.