Но и настоящая однажды сама поцеловала меня, когда получила гравиборд, сгоряча, ни о чем не думая. Так что и это ничего не доказывало.
Во рту у меня стало кисло, точно я лизнул батарейку. Палец лежал на спуске, онемевший и чужой. Ошибусь — и результат уже не исправить, и жить мне потом с ним, сколько бы там ни осталось.
Что же у меня оставалось? Повадка.
Зверя в тайге всегда узнавал по повадке. Шкура, масть, след — это все подделать можно, а повадку не подделаешь, потому что она сидит у зверя внутри и ему самому не видна. Лису хоть в соболя перекрась, у норы она все равно заложит петлю. Я не стал им ничего приказывать. Пусть сами покажут, кто они такие.
— Ладно, — сказал я. — Больше я вас спрашивать не буду.
Обе вскинули на меня глаза.
— Кто из вас поцелует меня прямо сейчас, — сказал я, — та и останется в живых.
Левая тронулась с места сразу. Она не переспросила, не глянула на соседку и не сказала ни слова. Опустила руки и пошла ко мне по прямой, легко, глядя в глаза, и лицо у нее было ласковое, как у костра, когда она гладила меня по щеке. Правая осталась на месте. Она стояла с поднятыми ладонями и молчала, и только губы у нее шевельнулись, но звука я не услышал.
Пять шагов. Четыре.
Я выстрелил.
С ближней ветви сорвался ком снега, и где-то за выворотнем оборвалось хихиканье. Потянуло порохом. На миг перед глазами поплыли рыжие круги.
На груди у одной из эльфиек между полами куртки проступило темное пятно и поползло вширь, алое в отсветах углей. Она опустила взгляд на пятно, потом подняла на меня. Глаза у нее были широко распахнуты, губы задрожали, как у обиженного ребенка, а пальцы тряслись.
— Егор… За… за что?.. — дрожащим голосом спросила она.
Конец ознакомительного фрагмента