Где-то на задворках мелькнуло, что весь вечер она со мной ни разу не заспорила. Мелькнуло и погасло: та, у костра, со своим капюшоном и круглыми глазами, ничем от нее не отличалась.
Я поймал верхнюю за запястье, когда пальцы ее уже легли на цевье.
— Не трожь, — сказал я сипло. — Никто тут ни в кого стрелять не будет.
— Будет, Егор, — она повернулась ко мне и улыбнулась, не вырывая руки. — Не я, так она. Ты на руки ее посмотри. Она же с винтовкой стоит.
— Егор, это кто? — спросила вторая из-за костра, и голос у нее сорвался на последнем слове. — Кто. Это. Такая?
— Не слушай ее, — шепнула верхняя, наклонившись к самому моему уху. — Оно и голосом моим говорит, и лицом моим смотрит.
Я не успел ответить. Вторая разжала руки, снайперка повалилась в снег, и, не сказав больше ни слова, рванула вокруг костра. Она бежала низко, пригнувшись, и с разбегу ударила верхнюю плечом в бок. Ту снесло с меня, запястье выскользнуло из пальцев, и обе покатились по снегу клубком, словно две кошки, которых сунули в один мешок.
Их понесло прямо в костер. Чья-то нога поддела крайние головни, огонь брызнул искрами, вверх полетели угли с пеплом, а мне в лицо повалил едкий дым. Запахло паленым волосом. Искра, которая отскочила от головни, ужалила меня в плечо, и я дернулся как от слепня.
Обе шипели сквозь зубы и сыпали эльфийской бранью одними и теми же словами. Тело Багрицкого понимало эльфийский лучше, чем мне иной раз хотелось, и я разбирал каждое слово.
— Пусти, гнилушка болотная!
— Сама ты гнилушка! Руки от него убери!
— Ты свои убери!
Но толку от этого не было. Какой голос из какого рта, я уже не понимал. Не понимал, потому что, мать их ети, звучали они одинаково!
Лезть между двумя сцепившимися женщинами я не собирался, потому что разъяренная женщина хуже медведя. А когда их две… мама родная…
Вот только других дураков, кроме меня, тут не нашлось. Я вскочил и полез разнимать в чем был, оголенный по пояс, с пятнышком ожога на плече. Ухватил кого-то за капюшон, рванул на себя и на миг увидел перед носом пшеничный затылок.
Локоть.
Он вылетел из клубка снизу вверх и пришелся мне под левую скулу, туда, где кость под кожей тоньше всего, и голова у меня мотнулась назад так, что хрустнуло в шее.
В глазах полыхнуло белым, в ушах тонко зазвенело, и я сел в снег рядом с раскиданными головнями, не успев даже понять, как это вышло. Во рту стало солоно. Я провел языком по зубам и пересчитал их. И все оказались на месте, а это по нынешним временам уже немало.
— Егор! — крикнули с двух сторон разом, одним голосом.