Сползая по камню, я поднырнул под лапу и ударил зверя под челюсть, куда «Зоркий глаз» ставил красное пятно, но попал только вскользь. Огробер хрюкнул, тряхнул башкой и обрушился на меня сверху.
Он подмял меня у самого подножия башни. Лапа легла на грудь и вдавила в снег, так что затрещал не то маскхалат, не то кости, а прямо над лицом распахнулась черная пасть. Клыки в ней стояли в два ряда: нижние, длиной с мой палец, желтые, в трещинах и бурых наростах, верхние покороче, загнутые внутрь, и между ними застряли клочья шерсти и серые волокна чьего-то мяса. Дыхание било мне в лицо горячими толчками, густое и мокрое, и смердело от него гнилятиной так, что глаза заслезились, а к горлу подкатила тошнота с привкусом желчи.
Слюна свисала с нижней губы длинными тягучими нитями, отрывалась и шлепалась мне на щеку, на подбородок, затекала за ворот, горячая и липкая, вперемешку с кровью из разорванного уха. Где-то сбоку кричала Наира, у края оврага топотал Рурк, но встрять в эту свалку, не задев меня, не мог ни один из них. Я уперся обеими руками в лапу у себя на груди и понял, что против двадцатого уровня даже сила медведя-реликта долго не продержится.
— Да что ты от нас вообще хочешь, дубина стоеросовая⁈ — заорал я ему прямо в пасть.
Огробер замер.
Пасть у него медленно закрылась, клыки ушли из-под носа, и слюна перестала капать. Зверь наклонил башку набок, совсем по-собачьи, и разорванное ухо у него дернулось.
— Человек говорить моя речь? — прогудел он откуда-то из самой груди.
Тут уж замер и я. За три дня в этом лесу ни одна тварь не сказала мне ни слова, только хихикали из-под елок да светили глазами, и я, грешным делом, решил, что одичавшим зверям здесь говорить уже нечем. Лапа у меня на груди стала легче.
— Говорю, конечно! — прохрипел я.
— Моя понимать человек, — недоумевающе выдал Огробер. — Человек понимать моя.
Он убрал лапу, слез и сел, разглядывая меня сверху. Метка над ним мигнула и из красной стала темно-оранжевой. Я перекатился на бок, и меня согнуло от кашля пополам. К привкусу желчи во рту добавились «пикантные» нотки железа. Я сплюнул в снег, и на белом расплылось алое пятно. Потом сплюнул еще раз, уже бледнее, зачерпнул пригоршню снега и растер им лицо, сдирая со щек звериную слюну. Только тогда, хрипя и опираясь на камень башни, я поднялся на ноги.
Наира уже стояла в трех шагах от нас, и ствол ее винтовки смотрел зверю точно в глаз.
— Егор, отойди от него, — сказала она тихо. — Я не промахнусь.
— Погоди, — я поднял ладонь. — Он со мной разговаривает.
— Он рычит!