Бу подбежал и встал рядом.
— У тебя были сломаны три ребра, — сообщил он. — Но сейчас они целы. Егор, он разумный. Можно я буду его спрашивать?
— Потом, — я потер ребра под маскхалатом. — Он на тебя и так косится.
Миша сидел у сугроба и вылизывал себе бок, ворча в шерсть.
— Ахалаи-махалаи твои, егерюшка… Опосля них все кости ломит…
Огробер тем временем доковылял до мертвой ели, торчавшей над обрывом в стороне от моста. Хвою она сбросила давным-давно, и серая кора свисала с нее лохмотьями. Обхватив ее лапами у самого корня, он уперся задними в наст и потянул. Мерзлая земля затрещала, корни полезли из нее один за другим. Ель накренилась, Огробер крякнул и выдернул ее целиком, с комом земли на корнях, развернулся и поволок к мосту. Там он поднял ее стоймя над обломком пролета и отпустил. Ель качнулась, пошла вперед и рухнула верхушкой на тот берег, так что у меня под ногами дрогнуло и с обломков посыпалась каменная крошка. Ствол лег прочно, комлем на нашем пролете, верхушкой на том.
— Ходить, — сказал Огробер и отступил в сторону.
Первой я пустил Наиру. Она повесила винтовку на спину и перебежала по стволу легко, раскинув руки и едва касаясь коры, а на том краю обернулась и махнула мне рукавицей. За ней пошел Бу.
А вот Миша… Мишу пришлось уговаривать. Он подошел к корням с комом, сунул нос за край, глянул на синий лед далеко внизу и тут же отпрянул назад.
— Не пойду, — заявил он. — Енто чтоб я, аки белка, по жердочке? Молоко змеиное…
— Ползи и вниз не гляди, — сказал я. — Или тут оставайся. С ним вот, — я кивнул на Ктулхуна.
Миша оглянулся на Огробера. Огробер ковырял пальцем в носу. Миша посмотрел на меня. Затем снова на Ктулхуна. Тот посмотрел на Мишу и улыбнулся. Вернее сказать — оскалился.
Больше Мишу уговаривать не пришлось.
Миша полз на брюхе, обхватив ствол всеми четырьмя лапами и зажмурившись. Ель под ним прогибалась и потрескивала, а Миша всю дорогу бормотал в кору такое, чего я от него прежде не слыхивал. На том краю он скатился со ствола в снег и долго лежал, не открывая глаз.
Рурк к ели даже не подошел. Он только мотнул на нее рогами, отошел по тропе шагов на десять, развернулся и пошел на обрыв махом. У края пролета он оттолкнулся, перелетел провал над самой елью и обрушился на обломок пролета на той стороне, только щебенка брызнула из-под копыт. Пять метров, прикинул я, и после трех дней пути. Реликт, одно слово.
Последним пошел я. Ноги после «Силы Зверя» гудели, и ствол под сапогами казался вдвое тоньше, чем был. Вниз я не смотрел, глядел на Наиру, которая стояла на том краю и тянула мне руку, и за руку эту ухватился на последнем шаге крепче, чем следовало бы. Наира дернула меня на себя изо всех сил и прижала к телу, обняв. Отлипать я от нее не торопился. И она, кажется, тоже.