Команду, объяснил Дробязко, прикомандировали к N-скому Кавказскому стрелковому полку. К полку, а не к роте и не к батальону. Это значит, что команда будет у полка как бы своя и как бы не своя. Снабжение от полка, задачи от полка, а остальное — как хотите. Полк через три дня уходит на Карс, а оттуда на фронт, к границе. Команда пойдёт с ним.
— Бумаг на вас, подпоручик, так и не пришло, — сказал Дробязко. — Ни из штаба армии, ни из Варшавы. Ниоткуда. Только слухи. А слухов много. — Он посмотрел на Гордеева долго, внимательно, сверху вниз и снизу вверх, задержавшись на прутике за кокардой. — Говорят, вы генералу в морду дали.
— Не давал, — сказал Гордеев.
— Не били, — подтвердил из-за его плеча Кержаков. — Сказали.
Дробязко посмотрел на Кержакова. Перевёл взгляд на Гордеева. И вдруг улыбнулся в усы, широко, так, что сразу стал похож на казака с картины, который пишет письмо султану.
— Ещё говорят, вы сегодня князя Абашидзе на бутылках обыграли.
— Не я. Мой стрелок.
— Это мне и понравилось, — сказал Дробязко. — Что не вы. — Он потянулся за трубкой. — Ссыльные, бомбисты, Печорины… Ничего. Кавказ и не таких переваривал.
Он сказал это легко, привычно, между двумя затяжками, как говорят «будьте здоровы». Было видно, что он говорит это давно и по любому поводу, и что полк эту присказку знает наизусть.
А Гордеев поймал себя на том, что ждал другого.
Он не сразу понял, чего именно. Просто внутри что-то приготовилось, привстало, ожидая услышать в конце фразы другие слова, другим голосом. Глуховатым, с хрипотцой, светским. Голосом из угла, где сидел капитан, когда приходила дурная весть. «Господа, мы все уже убиты».
Но Дробязко сказал своё, и капитана Бобрищева не было в этом углу. Не было ни в каком углу. И не будет.
Гордеев постоял. Кивнул. Подумал, что присказки у начальства теперь будут другие, и что к этому тоже придётся привыкнуть.
— Ступайте, подпоручик, — сказал Дробязко, пыхнув трубкой. — Готовьте своих. И вот что. — Он кивнул на дверь, за которой во дворе стояли лешие. — Портянки у вас сухие?
Гордеев остановился в дверях.
— Сухие, господин подполковник.
— Это хорошо, — сказал Дробязко. — Тут про портянки никто не спрашивает. Все спрашивают про турок. А портянки важнее.
Он сказал это, глядя в окно, и Гордеев понял, что старик слышал про вчерашний духан. И что, кажется, старик на его стороне.
* * *
Пиджак жал в плечах.
Ротмистр Иоахим фон Кессель не носил штатского с тех пор, как надел мундир в восемнадцать лет, и за двенадцать лет кавалерии его плечи стали такими, каких берлинский портной, шивший костюм за два дня, не предусмотрел. Пиджак был серый, в мелкую клетку, приличный, коммерческий. В нём Кессель походил на агента страхового общества, который на досуге фехтует. Шрам через всю левую щёку, от подбородка до виска, делал сходство ещё более сомнительным.