По паспорту он был коммерсантом из Гамбурга. Ехал по делам в Константинополь, через нейтральные Румынию и Болгарию. Так ехали все. Вагон международного общества был полон коммерсантов, у которых была одинаковая выправка, одинаковые затылки и одинаковая привычка вставать, когда в купе входил старший по возрасту.
Свита его тоже была коммерческая.
Брандт был слугой. Это была почти правда, и Брандт её не скрывал: он вёз четыре чемодана, сундук и шляпную коробку, и на каждой станции пересчитывал их вслух, как пересчитывают детей. Пауль Ленц был секретарём. Он сидел у окна с разговорником «Турецкий язык для путешественников» и шёпотом учил фразы. Фразы были странные. Ленц уже знал, как по-турецки «Где здесь можно купить зонтик?» и «Моя жена больна, позовите доктора», но ещё не знал, как «Руки вверх».
Хека ехала в багажном вагоне, в деревянном ящике с отверстиями и с надписью «Porzellan. Vorsicht!». Ящик скулил. Багажный кондуктор, румын, поглядывал на фарфор с суеверным ужасом.
Куно Шлегель, двухметровый померанец, был по паспорту цирковым борцом. Это была чистая правда, и с ней вышла история.
На румынской границе таможенник, маленький, усатый, в фуражке с огромной кокардой, долго листал паспорт Куно. Потом поднял глаза. Поднимать пришлось долго. Потом спросил по-французски, правда ли господин борец.
Куно молчал. Было не воскресенье, а говорил Куно раз в неделю, по воскресеньям.
Таможенник принял молчание за насмешку и сказал, что, если господин борец, пусть покажет. Здесь. Сейчас.
Куно подумал. Огляделся. Подошёл к таможенному столу, дубовому, тяжёлому, с чернильным прибором и с медной лампой. Взял его снизу одной рукой, вместе с прибором, лампой и паспортами. Поднял над головой. Подержал. Поставил обратно, бережно, так что не пролилось ни капли чернил.
Таможенник поставил штемпель, не глядя.
Кессель смотрел на это из коридора и думал, что, если вся миссия будет такой, он проиграет войну ещё до того, как доедет до неё.
В Константинополе, на вокзале Сиркеджи, их встречали. Молодой капитан германской военной миссии, весь в пыли и в восторге, щёлкнул каблуками так, будто на Кесселе был мундир, и объявил на весь перрон:
— Господин ротмистр! Герой Танненберга! Для нас огромная честь!
Кессель посмотрел на него. Шрам потянул левый угол рта вверх, и вышла улыбка, хотя он и не собирался улыбаться. Под Танненбергом он не взял ни одной пушки и ни одного генерала. Он гонялся по лесу за одной русской ротой, потерял собак, людей и половину лица и роту не догнал. Но объяснять это капитану на перроне было бы долго.