Упс. А что, если магия Бернстофов не приняла мое разрешение? Ведь я же не Белла.

Сердце испуганно дернулось.

— Изабелла, ты хорошо себя чувствуешь? Что-то ты побледнела, — в голосе опекуна прозвучало беспокойство.

— Благодарю, со мной все в порядке.

Я понимала, что за этим вопросом кроется нечто большее, чем простой интерес к моему здоровью. И мне очень не хотелось, чтобы опекун слишком внимательно присматривался. Кто знает, что он сможет увидеть?

— Ты уверена, что ничего от меня не скрываешь?

В темных глазах мелькнула холодная сталь, и у меня по спине прошелся холодок. Выходит, Давенпорт что-то подозревает? Но тогда почему так долго ждал? Отчего не устроил мне допрос сразу, как я очнулась?

Словно подслушав мои мысли, Давенпорт посмотрел в глаза и негромко спросил:

— Кстати, не хочешь рассказать, что было за Гранью? Думаю, ты уже достаточно оправилась от падения, и сможешь ответить на некоторые вопросы.

Он достал из кармана часы, положил их перед собой на стол, и провел большим пальцем по гравировке. Я заметила, что он всегда так делает, когда чем-то озабочен или взволнован.

— И объяснить, почему так изменилась, — добавил он словно про себя, но его взгляд по-прежнему не отрывался от моего лица.

— Да вроде бы я все та же Белла, какой была пару недель назад.

По спине снова прошелся холод. То, чего я так боялась, все-таки случилось. Давенпорт заметил разницу. Хотя, что тут удивительного? Как можно изображать кого-то, о ком практически ничего не знаешь? Но каков? Выжидал, не торопился, наблюдал. И когда я уже расслабилась и решила, что все хорошо, приступил к допросу. Черт! И что теперь делать? Надо срочно придумывать какое-то объяснение.

— В этом я как раз и не уверен.

В темных глазах мелькнул опасный огонек, и я почувствовала, как закружилась голова и зашумело в ушах.

— Раньше ты мне и слово лишнее сказать боялась, а теперь не только разговариваешь, но и постоянно споришь.

— Я? Спорю? Ну что вы, как можно?

Как ни пыталась держать себя в руках, ирония все-таки пробилась в голосе. Проклятая натура! Нет бы продолжать играть робкую барышню, а я, когда волнуюсь, смолчать не могу. Видимо, поэтому и несет меня все время.

— Вот об этом я и говорю, — нахмурился опекун. — Если бы я лично не просканировал твою ауру, то решил бы, что передо мной совсем не Изабелла Бернстоф, а ее более смелый двойник.

— Но это ведь я, Белла.

— Я вижу. Но вижу и то, как ты изменилась. К тому же, ты стала чаще улыбаться.

— А что, до этого было как-то иначе?

Да что ж они все так на этой улыбке зациклились? Неужели Белла совсем не умела выражать эмоции?