— Они мучают меня, — как безумная, прошептала она, и в широко распахнутых зеленых глазах отразился страх. — Приходят по ночам, чего-то требуют, а я не знаю, как им помочь. Я никому не могу помочь, даже себе. А тот, страшный?! Он так ужасно кричит! Требует, чтобы я его выпустила, угрожает, что если я не сделаю, что он просит, то он меня убьет, но я не могу. Я ничего не могу. У меня не получается.

Я слушала Изабеллу, смотрела на ее перепуганное, но удивительно красивое лицо, и понимала, что передо мной проходят последние минуты ее жизни. И что падение с лестницы вовсе не было случайным.

— Нет, я все решила. Здесь меня больше ничего не держит, — как безумная, продолжала бормотать Изабелла. — Я все равно никому не нужна.

Она неожиданно вскинула голову и шагнула вперед, и у меня в душе все сжалось от неизбежности того, что должно произойти.

— Белла, нет! — выкрикнула я, с отчаянием понимая, что ничего не могу сделать. — Не надо! Остановись!

— Мама, я иду к тебе! — не слыша меня, выдохнула Изабелла Бернстоф.

Она сделала последний шаг, перегнулась через невысокое ограждение и разжала руки. Вот только упасть вниз у нее не получилось. Я увидела, как в последний момент она поскользнулась и покатилась по обледеневшим ступеням вниз, до круглой площадки второго этажа, объединяющей обе половины лестницы в одну. Секунда. Всего лишь секунда — и жизнь девочки оборвалась, толком не успев начаться.

На глаза навернулись слезы. Бедная Изабелла. Одинокая, не знающая, что такое любовь близких, не умеющая радоваться жизни и улыбаться, она оказалась слишком слабой, чтобы бороться за жизнь, и слишком гордой, чтобы сказать кому-то о своей боли и попросить помощи.

Белая поземка кружила над неподвижным телом, заметала рассыпавшиеся по снегу светлые волосы, а я смотрела вниз и чувствовала, как застывают на щеках влажные дорожки от слез.

Как же безнадежно больно. Этого не должно было случиться.

Я не смогла сдержать всхлип и услышала отдаленный мужской голос: — «Миледи, что с вами? Вам плохо?»

Плохо? Да, мне плохо. И бесконечно жаль юную девочку, которая толком ничего не видела в жизни и ушла так рано.

Я вздохнула, открыла глаза и наткнулась на встревоженный взгляд.

— У вас что-то болит? Леди Изабелла, не молчите!

Хольм сжал мои плечи руками.

— Что? Спина? Ноги?

Желтые глаза потемнели, став почти черными, лицо оборотня казалось взволнованным, в нем отчетливо проступили волчьи черты.

— Нет, со мной все нормально, — высвобождаясь из крепкого захвата, пробормотала в ответ.

— Но вы плачете, — не отставал Хольм.