— Не всю, — скромно потупился оборотень. — Только ту, что мимо проплывала.
Лантариэль подошёл, заглянул в садок и присвистнул — тихо, но выразительно:
— Крупная. Хорошая. На уху хватит, на копчение останется, и ещё на засол.
— На уху — это сейчас, — решительно заявила Берта, уже таща садок на кухню. — А ну, расступись, не мешай. Я из этой рыбы такое сделаю, что пальчики оближешь. Лантариэль, тащи дров, печь растопим. Госпожа, вы сидите, вам нельзя на ногу становиться. Алекс, вытрись хоть, а то лужа будет.
Я сидела в кресле и наблюдала за этим переполохом, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое — не от камина, а от того, что происходит вокруг. В доме, который ещё утром казался мне развалиной и ловушкой, вдруг стало шумно, тесно и как-то по-домашнему уютно. Алекс вытирался полотенцем, которое ему бросила Берта, Лантариэль тащил дрова, из кухни доносилось бормотание гномки и стук ножа.
— Алекс, — позвала я, и он обернулся. — Ты молодец. Правда. Я не ожидала… ну, столько.
— Река добрая, — пожал он могучими плечами. — И рыба ещё не ушла на глубину. Если завтра ещё раз сходить, можно накоптить на всю зиму.
Я кивнула и откинулась в кресле. За окном совсем стемнело, дождь стучал по стеклу, где-то на кухне Берта гремела посудой, а в камине весело потрескивали дрова. И я подумала, что, пожалуй, первый день в этом новом мире заканчивается не так уж плохо. По крайней мере, ужин будет. И не какой-нибудь, а с рыбой.