— Ну ладно, может. Не знаю, как это объяснимо с точки зрения физики, но раз она там, значит, может. И?

— Я хочу исследовать её течение.

— Вот и запахло поездкой к черту на кулички. Не считаешь? И давно ты решил заделаться географом?

— Недавно. Дело не в географии.

— А в чём?

— Любая поездка по поверхности сопряжена с риском для жизни, с трещинами, торосами, поломкой, с нападением озверевших местных. В первые месяцы после Катаклизма мы могли перемещаться на расстояние до сто километров в день, я смотрел записи. Даже, наверное, могли бы и двести. А сейчас что-то около восьмидесяти стало практическим потолком. А реально я ездил по чужой территории, незнакомой, там в день выходило сорок-пятьдесят. И этом при моём опыте.

Иваныч кивнул, хотя по нему было видно, что он не понимает, куда я клоню, и слушает он только из большого ко мне уважения.

— Итак, полтинник. Оставим сейчас эту мысль и перейдём к другой, — я сложил руки как католический священник, который ведёт проповедь, а в конце попросит всех скинуться на новую сутану и ремонт храма.

На самом деле я пытался сформулировать собственные мысли.

— Валяй, — он взял большую кружку с надписью «Сталинград» и со звоном помешал в ней сахар.

Наша колония была одной из немногих, кто настолько хорошо был снабжён сахаром, что добавляла его в чай.

— Сахар. Его хватит до Весны! — я показал на кружку.

— Да, Саныч и это благодаря твоему неугомонному характеру, мы перетаскали феноменальное количество и даже часть раздарили, чтобы и другие колонии не передохли.

— А что будет Весной, Иваныч?

— Птички запоют. Если они где-то выжили, конечно. И сахара есть некоторый запас на Весну. Или ты сейчас про семена?

— Нет, я про глобальное. Вот, к примеру, Великая отечественная война…

— Чего? Хера себе переход!

— Говорю в качестве аналогии. Немного кривой, но более подходящей нет. Пока идёт Война, ты сражаешься и среди прочего ждёшь, чтобы она закончилась.

— Да, в этом и есть смысл. И тогда, и сейчас.

— Чтобы вернуться к мирной жизни? И когда ты этого ждёшь, то рассчитываешь на такую же жизнь, как была до Войны.

— Ты сейчас о том, что мир изменился и это необратимо?

— Ну да. С того момента, как сдвинулись первые тонны лавы под Йеллоустоунским супервулканом, мир стал меняться, притом сильно и необратимо. Мир никогда не будет таким же, как до Войны. Мир никогда не будет таким же, как до Катаклизма, в том числе потому, что мы сами изменились. Но если мы говорим про Весну, на которую мы тайком молимся и ждём, тут есть очень практические изменения.

Я подал ему телефон с фото из того старинного учебника по геологии. Там, где было написано про болота, озёра и так далее.