— Судя по тому, что люди собирались в спешке, но сами, было что-то вроде эвакуации.
— А куда, кто вывозил?
— Шут его знает. Мы с местными не пересеклись, если не считать полосатых и мышей. Это местные. А я считай, пришлый.
— Слушай, пришлый. Твоя история в общих чертах понятна. Вопрос номер раз. Я тут кое-какую миграцию намерен запилить.
— Чего? Какую миграцию?
— Не суть. Твоё жизненное пространство я хочу использовать.
— Ну, давай торговаться. Предлагай, что ты мне дашь за эти все места?
— Я ничего не покупаю, а ты вообще не собственник, так что нос особо не задирай. Могу забрать тебя на юг, к морю. Взять в оборот с прокормом и одеждой более чистой, чем эта.
— А что не так с моей одеждой?
— То, что её нет смысла стирать, а надо сразу сжечь. Но живя с нами, надо работать и принять правила.
— Если у вас нет правила «последний — мёртвый», то как-то сработаемся. Если, конечно, вас не коробит то, что я бывший арестант. Подчеркиваю, бывший!
— С этим нет проблем, тут каждый первый не белый и пушистый.
— Я уже говорил тебе, что такое безумие, а?
Безумие — это точное повторение одного
и того же действия.
Раз за разом, в надежде на изменение.
Это есть безумие.
Когда впервые я это услышал,
не помню, кто сказал эту хрень,
я, бум, убил его. Смысл в том, окей, он был прав.
И тогда я стал видеть это везде.
Везде, куда ни глянь — эти болваны.
Куда ни глянь, делают точно одно
и то же, снова и снова, и снова, и снова.
И думают: 'Сейчас все изменится.
Не-не-не, прошу.
Сейчас все будет иначе'.
Ваас Монтенегро из игры Far Cry 3
Чинарь успокоился. Он каким-то жабром понял, что мы не собираемся его бить, убивать и вообще люди не злые. И он начал говорить. Глаза его сделались хитрыми.
— Я понимаю, ребят, вы тут не местные, не всё знаете. Но ситуация такова, что мне известно не только это место, его потенциал, его ценность, его ресурсы, открытые и временно недоступные. Поэтому нам надо обсудить кое-какие гарантии и дополнительные выплаты, положенные такому ключевому участнику ситуации, как я. Преференции…
— Прехуенции, — недовольно буркнул Кипп.
Я же взял листочек со стола, большой карандаш и стал рисовать. Чинарь продолжил что-то говорить, стреляя глазками то на меня, то на Киппа, его губы время от времени вытягивались в сладкую улыбку.
А я рисовал.
Художник от меня от слова худо, но…
Я рисовал старый добрый мем.
Когда картинка стала узнаваемой, повернул рисунок к Чинарю.
— Турки, Георгий, говорят примерно следующее: «Ты не знаешь, с кем говоришь и поэтому ты говоришь глупости».
Чинарь заткнулся и попытался осмыслить одновременно картинку и мои слова про турок.