Выживает не самый сильный и не самый умный,
а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям.
Ч. Дарвин
На деревяшке двери лукаво поблескивал увесистый навесной замок кислотно-желтого цвета, словно старик Гэндальф со своим «ты не пройдешь» .
Ночь. Безумно устал. Безлюдная сельская местность, всё та же средняя полоса России. Одинокий полузанесенный снегами старый пузатый дом. Сентябрь. Мороз около минус сорока. Ну и апокалипсис, куда без него.
Здоровенный топор в моих онемевших руках разворачивается в таран. Стойка боком, плечом вперёд. Замах. Удар всем весом в район замка. Какая-то особо психованная скоба пролетела мимо лица. От усталости даже не моргнул.
Тьма в дверной проеме возвещает «входите», а все тот же замок задорно похлопывает по дереву. Микроаплодисменты.
Скрип, вваливаюсь, дыхание тяжелое. Сразу же захлопываю за собой дверь, рыскаю глазами. Какая-то массивная стойка для обуви. Подойдёт. Приваливаю дверь изнутри, опираю о ручку. Извлекаю руку из рукавицы, сухой шершавой рукой провожу по лицу. Пить. Из внутреннего кармана извлекаю изящную серебристую фляжку с размашистой гравировкой «Пугачёву от пацанов», в ней несколько глотков талого снега. Живём.
По ощущениям если на секунду остановлюсь, то усну. Или умру. Буквально.
Щелчок фонарика. Посмотрим куда меня привели пешеходные странствия. Одновременно сдвигаю шапку чтоб уши могли слышать дом, замираю, изучаю тишину комнат, медленно вдыхаю носом.
Почти два месяца от «старта» конца света. Человек, в том числе и я, стал как зверь, доверяет нюху, слуху, интуиции. Когда в помещении обитают люди — появляются запахи немытого тела, еды, источников огня, ощущение живого тепла. Изгоняется мертвый мороз и легкий привкус плесени во рту.
Мой внутренний следопыт считает, что жилище пусто, не обитаемо.
Что в наличии? Старый дом, здоровенный. Кирпич, штукатурка, рассохшееся дерево, блеклые обои в цветочек. От усталости голова соображает плохо, не берусь определить год постройки. Многие поверхности облупились и выгорели в серость. Это может быть как двадцать лет, так и сто. Впрочем, это не так уж важно. Вокруг меня длинная узкая «холодная». Входная дверь, к которой я привалился, примерно посередине. Отталкиваюсь от неё как ракета, уходящая к звездам, вхожу прямо. Каждый шаг дается с трудом.
Коридор. Налево — туалет и ванная (обе страшные, но мне как-то без разницы). Справа вместительная кухня, прямо аэродром.
— Ну, цивилизация, принимай блудного сына! — Звук моего собственного голоса в стенах чужого дома жалкий, каркающий, осипший.