— Где я? — говорить стало явно легче.

— В больнице.

— Тогда ладно. Я уж подумал, что в аду, а тебя прислали в наказание. Не знаю, правда, за какие грехи…

— Загробной жизни не бывает! — убежденно заявил юный безбожник.

— Тебе-то откуда знать?

— А я вас тут охраняю, — проигнорировал мои слова парень. — Чтобы, значит, никакая недобитая контра или уголовный элемент не добрались.

Мысль о том, что моё бренное тело нужно охранять от мировой контрреволюции показалась мне настолько бредовой, что я опять едва не отключился, но потом в палате появились медработники и вернули нерадивого постового на его законное место.

Почтенного вида старичок с бородкой клинышком в белом халате и такой же шапочке некоторое время меня осматривал, потом показал палец, и спросил сколько их.

— Сам пошёл! — едва слышно ответил я.

— А теперь? — ничуть не смутился эскулап и показал два.

— Знак козы или победы, в зависимости от ситуации или культурных традиций.

— Больной всё ещё бредит! — вынес вердикт доктор и велел меня покормить и переодеть.

В ответ на это приказание в палате появилась рослая бабища с выправкой наполеоновского гренадёра и без всякой прелюдии стащила с меня сначала одеяло, а затем и рубаху с подштанниками. Казалось, вот-вот случится непоправимое, но затем она так же сноровисто меня обмундировала.

— Пожрать то сам сможешь, убогий? — с немыслимой добротой в глазах поинтересовалась фемина, покончив с переодеванием.

— Попытаюсь…

— Ладно, покормлю, — смилостивилась служительница Асклепия. — Но смотри, чтобы без баловства! А то я вашу мужскую кобелиную натуру знаю!

На обед, впрочем, как на завтрак и ужин в этом богоугодном заведении полагалась жидкая овсяная кашица, которую почему-то именовали «габерсуп». На вкус, если не очень привередничать — невообразимая дрянь, но ничего не скажешь, питательная. Никакой возможности отказаться от приёма пищи не предусматривалось в принципе, так что я всё съел. И, как совершенно очевидно, именно поэтому не пострадал.

— Ну всё, некогда мне, — заявила санитарка и вытерев мне на прощание губы подолом не самого чистого передника, удалилась.

Стоило ей исчезнуть, как в палате снова появился Никишка. Судя по всему, парню было просто скучно. Я бы на его месте приударил за медсёстрами, но кто знает, может тут весь женский персонал таков, как только что покинувшая меня дама?

Впрочем, мне это может быть на руку. Уж не знаю, почему Фельдман назначил на пост именно его, вполне вероятно, других людей просто нет. Но раз уж так получилось, почему бы не воспользоваться?

— Никифор Лукич, — едва слышно позвал его.