Внутри Дом оказался крепче, чем выглядел снаружи. Скрипящая дверь, пыль, пахнущая временем и прелыми яблоками. Веранда встретила его гробовой прохладой и запахом старого дерева. Когда-то здесь было светло и уютно. Сейчас же сквозь пожелтевшую тюль, висевшую на окнах как высохшая кожа, лился болотный, зеленоватый свет. Ткань была хрупкой, от малейшего движения воздуха с неё сыпалась пыль, а в углах висели плотные, седые от времени кружева паутины.
Справа виднелась низкая дверь в кладовую. Она была приоткрыта, и из щели тянуло затхлостью. Внутри, в полумраке, Алексей угадывал очертания старой газовой плиты с ржавыми конфорками. Полки, когда-то ломившиеся от банок с огурцами, вареньем и компотами, сейчас стояли пустые. Лишь кое-где валялись ошмётки засохших пергаментных крышек, да на одной полке притаилась единственная банка с чем-то тёмным и неопознанным, покрытая густым слоем плесени. От былого изобилия не осталось и следа.
Прямо перед собой он увидел массивную дверь, выкрашенную в тускло-зелёный цвет, с тяжёлой железной защёлкой. Она поддалась с громким, скрежещущим звуком, будто нехотя впуская живого в царство сна. Открывая перед ним горницу - сердце этого умершего мира с воздухом неподвижным и густым. В углу стояла большая деревенская печь с облупившейся белой штукатуркой. Её чрево зияло чёрной, холодной пастью. Посередине комнаты обеденный стол с потёртой клеёнкой, навсегда застывший в ожидании трапезы.
У стены молчал буфет с мутными стёклами, за которыми угадывались очертания старой посуды: чашки без ручек, пузатый глиняный кувшин. В красном углу, наискосок от печи, темнели образа. Лики святых скрывались под слоем пыли и паутины, и их пронзительные, строгие взгляды, казалось, были обращены не на комнату, а куда-то внутрь, в вечность этого запустения. Напротив, как памятник ушедшей эпохе, стоял выпуклый телевизор в деревянном корпусе, его экран был чёрным и бездонным. Рядом - дедов диван с просевшими пружинами, на обивке остался вмятый след, будто кто-то только что с него поднялся.
И ещё одна дверь вела дальше, в спальню. Она была разделена грубой, неоштукатуренной перегородкой на две части. Там, в полумраке, стояли три огромных, почти царских кровати с высокими спинками. На них, как саваны, лежали пожелтевшие от времени белые простыни и подушки, укрытые вышитыми накидками. Когда-то яркие цветы на них - алые маки, васильки - поблёкли и слились с общей тоской упадка. Вышивка казалась теперь не украшением, а ритуальным орнаментом на погребальном одеяле. У стены стоял массивный трельяж с тремя зеркалами; их поверхности были покрыты тёмными пятнами, и в них, искажённые и размытые, отражались расплывчатые силуэты комнаты, словно души этого места застряли в стекле навсегда.