- Дом, милый дом, - многозначительно произнёс Леша, захлопывая дверь припаркованной у калитки машины.

Дом предстал перед ним не убежищем, а немым укором. Не жильём, а призраком прошлого, медленно разлагающимся в настоящем. Он был выкрашен когда-то в яркий зелёный цвет, с белыми наличниками, но теперь краска облезла, обнажив седую, потрескавшуюся древесину. То, что осталось от краски, походило на проказу: зелёные язвы на бледной коже. Окна смотрели на Алексея слепыми, запылёнными глазами, и в одном из стёкол зияла тёмная паутина трещин.

Его окружал полусгнивший забор. Доски покосились в разные стороны, будто в немом ужасе пытаясь отползти прочь. Местами его щели затянула плотная, неестественно яркая зелень мха, похожая на плесень на старом хлебе. Казалось, ещё немного и забор окончательно рухнет, перестав быть границей между миром людей и тем, что начиналось сразу за ним.

Двор походил на кладбище былой жизни. Его почти полностью поглотила высокая, желтоватая от сырости трава. Она шелестела сухим, настораживающим шёпотом, даже когда ветер затихал. Но сквозь этот травяной погост упрямо пробивалась единственная тропка - от калитки к крыльцу. Кто-то или что-то продолжало ею пользоваться, не давая траве окончательно стереть память о человеческом пути.

На одной из яблонь, старых, с корявыми скрюченными ветвями, сидел кот. Незнакомый, дикий. Шерсть его была мышиного цвета, а глаза - два жёлтых, холодных серпика. Он не испугался Алексея, не спрыгнул. Просто сидел и смотрел, затаившись в листве, как страж. Его неподвижность была зловещей.

Сад, который Алексей помнил ухоженным, стал зарослями, бурьяном, тёмным неухоженным лабиринтом. Яблони и персиковые деревья разрослись. Их ветви, отягощённые неубранным урожаем, причудливо скрючились. Воздух был сладковатый и тяжёлый - это гнили на ветках яблоки и персики, источая запах брожения и тления. Рядом, под старыми сливами, земля казалась фиолетовой от падалицы, по которой ползали осы. Их низкое, деловое жужжание - единственный звук, разносившийся в этом оцепеневшем мире.

И в самом конце двора стоял колодец. Его сруб почернел и просел, а двускатная крыша почти развалилась, обнажив сгнившие стропила, похожие на ребра огромного мёртвого зверя. Внутри на толстой, истрескавшейся верёвке висело ведро. Проржавевшее до дыр. Безнадёжное. Подойдя к краю и заглянув в чёрную зияющую дыру, Алексей увидел далеко внизу мутный отсвет воды. Она была. Но её тёмная, холодная гладь, пахнущая сыростью и железом, не сулила ничего, кроме ледяного прикосновения. Казалось, это не колодец, а вход куда-то вглубь, в самое нутро этой спящей, больной земли.