- Маман задержалась, - негромко, стараясь скрыть дрожь в голосе, произнесла девочка. - В редакции опять, верно, задержали гонорар. О, если бы мы могли ей помочь, Марк...
- Тише, Марго, - строго, но ласково прервала ее старая бабушка, сидевшая в глубоком кресле у остывающей изразцовой печи. Ее когда-то пышное шелковое платье, теперь перешитое и потертое на локтях, тускло отливало в полумраке. - Благородство ни когда не измеряется монетой. Ваша матушка несет свой крест с достоинством, пред коим склонились бы и коронованные особы. Смирите дух свой дети мои. С божьей помощью мы преодолеем сии испытания.
Когда дверь в прихожую тихо скрипнула, дети одновременно вскочили. На пороге появилась Ангелина Николаевна. Ее пальто было припорошено колючим снегом, а светло-карие глаза казались огромными на бледном, осунувшемся лице. Она бережно опустила на стол несколько серебряных монет, эту жалкую цену своего поэтического унижения и произнесла.
- Маман, Марк, Марго... - голос ее прозвучал утомленно, но изящно, точно струна старинного клавесина. - Простите мою задержку. На набережной разыгралась истинная пушкинская метель: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя...». Но не погода удержала меня. Сегодня сам рок заставил меня сойти с привычной тропы.
Она устало опустилась на стул, не снимая перчаток с озябших пальцев. Дети притихли, чувствуя, что за метафорами матушки скрывается нечто грозное и темное, чего еще не видел их уединенный детский мир.
В это же самое время на другом конце погружающегося в сон города, в тишине своего кабинета в Сыскной полиции, Дмитрий Николаевич Иркит с помощью своего разума препарировал труп хаотичных улик, отделяя домыслы от железных фактов. За окном выла вьюга, но здесь, среди дубовых шкафов и строгих папок, властвовала только его железная логика.
Иркит сидел у стола, устремив свой пронзительный, рентгеновский взгляд на батистовый платок, разложенный под стеклянным листом. Рядом лежали протоколы допросов, замеры шагов и страшная, скрученная из грязных тряпок кукла, оставленная на теле графини Лиховской.
- Узел... - чеканил он слова вслух, делая пометку в журнале дознания официальным, рапортующим тоном. - Тройной, морской, но затянут с хирургической точностью. Кукла, безусловно плебейская работа, не иначе, слишком явно контрастирует с роскошным нарядом жертвы. Следовательно, сей факт говорит нам о том, что это не просто убийство, а некое послание. Что это, насмешка, над самим высоким сословием? Или...
Дмитрий Николаевич замер, вспомнив слова Ангелины Николаевны. Ее интуитивный, поэтический анализ, выведенный из мимолетного шепота маньяка, упрямо не выходил у него из головы. «Он не просто забирает вещи... Он консервирует их чистоту». Иркит поморщился, пытаясь отогнать эту иррациональную мысль, но факты подтверждали ее слова: у графини пропал лишь старинный серебряный медальон с ликом Богородицы. По почерку «Душки» выходило, что маньяк ищет не наживы, он ищет... что, судилища. Вопросы, вопросы на которые пока нет четкого ответа. И эта бедная дворянка с глазами, похожими на его собственные, заглянула в бездну убийцы глубже, чем вся столичная полиция.