Еремей бережно вырезал лоскут со стихотворением и спрятал его в карман своего широкого пальто. Его следующая цель отныне была определена. И в тот же миг он замер. Весь окружающий мир для него перестал как бы существовать. Еремей погрузился в глубокий, почти кататонический транс, свойственный всем хищникам в момент наивысшего сосредоточения. Дыхание его стало едва заметным, взгляд остекленел, устремившись в одну точку на стене, а по телу разлилось блаженное, пугающее тепло. В его сознании стихи Ангелины Николаевны уже переплетались со звуками ее будущего последнего вздоха, образуя идеальную симфонию вечной красоты. Это было сладостное оцепенение, момент, когда старый ритуал завершен, а новый уже овладел его больным разумом.
Глава 4. Метод Иркита
Дмитрий Николаевич никогда не верил в озарения. Он верил сугубо в каталогизацию.
Его рабочий стол напоминал анатомический театр, где вместо тел он методически и последовательно препарировал весь столичный быт. В первой папке покоились рапорты по биржам извозчиков столицы: Дмитрий Николаевич лично допросил три десятка ночных лихачей, вылавливая того, кто возил угрюмого пассажира с тяжелым свертком от Обводного канала. Во второй лежали отчеты тюремных ведомостей и облав на скупщиков краденого в Коломне. Убийца не брал золота, но он забирал безделушки. А у каждой безделушки, как и у человеческого греха, есть свой подпольный рынок. В третьей папке, бережно были собраны беседы с профессорами психиатрии из Военно-медицинской академии. К маститым ученым следователь обратился не ради праздного любопытства, его строгий аналитический ум требовал понять клиническую картину преступлений. В те годы еще зарождающаяся судебная психопатология только пыталась классифицировать «нравственное помешательство индивида». Сыщик понимал, что имеет дело с особым типом вырождения - преступником, коим движет не банальная жажда наживы, а извращенная, глубоко укоренившаяся идея-фикс. Ему нужно было составить психологический портрет убийцы, определить его мотивы и понять динамику развития мании, чтобы поймать его и предать правосудию.
- Вы ищете систему там, где есть лишь распад ума, Дмитрий Николаевич, - вспомнил он слова старого профессора, изучавшего душевные болезни. - Этот субъект ведом хаосом помраченного рассудка.
Иркит тогда лишь сухо улыбнулся.
«Распад? О нет, - он часто спорил с самим собой, и этот внутренний диалог не был банальным поиском улик, это был спор двух архитекторов. - Безумец хаотичен. Мой же визави - геометр. Он чертит линии на теле Петербурга с точностью инженера. Он забирает чистоту, потому что боится грязи. Но почему он ищет ее в трущобах? Почему не здесь?»