И вот теперь эта стерильность была бесцеремонно нарушена. Ему, человеку, который гордился своей абсолютной автономией от мира, внезапно стало жизненно необходимо чужое присутствие. Это тепло в груди нельзя было назвать мимолетным увлечением, оно пугало Дмитрия Николаевича своей сокрушительной силой, грозя разрушить ту внутреннюю крепость, которую он так усердно строил многие годы. Дмитрий Николаевич поймал себя на малодушной мысли: он готов был затянуть расследование, лишь бы иметь законный повод возвращаться в ее уютную гостиную, пахнущую бергамотом и старыми книгами. Логика возмущенно роптала, предупреждая его об опасности, но сердце впервые в жизни требовало капитуляции перед этой чистой, необъяснимой человеческой тягой.