КРОВАВЫЙ СНЕГ И ЧЕРНИЛА
Страница 8 из 11
Настройки чтения
18px
1.8
1

КРОВАВЫЙ СНЕГ И ЧЕРНИЛА

Страница 8

А в подвальном помещении крупной петербургской типографии, где воздух был удушливым и густо замешанным на запахе свежей типографской краски, дешевого табака и копоти огромных керосиновых ламп, трудился Еремей Потапов. Сын прачки и дворового мужика, он обладал изящной, почти балетной осанкой, которая так странно диссонировала с его низким происхождением и темной душой.

Его длинные пальцы, испачканные чернилами, двигались с невероятной аккуратностью, переплетая тяжелый свежий том строгой немецкой философии. Закончив работу, Еремей воровато огляделся вокруг. В подвале он был один.

С благоговейным вздохом он извлек из-за пазухи серебряный медальон графини Лиховской. В свете чадящей лампы серебро тускло блеснуло. Потапов поднес его к губам и прошептал своим певучим, мягким голосом, напоминающим церковный распев:

— Уснула душенька... Теперь ты чиста. Застыла в вечности, не запятнанная земным пороком.

Он спрятал свой сувенир в тайник за кирпичной кладкой старой печи, где уже покоились безделушки предыдущих жертв. Затем его взгляд упал на свежий, еще влажный оттиск «Петербургского листка», который только что сошел со станков. Еремей бережно расправил серую бумагу. На третьей полосе сиротливо ютились новые стихи. Он знал, чье это перо. Он не раз признавался самому себе, что восхищается Ангелиной Николаевной, иногда тайно он наблюдал за ней, когда она приходила в издательство. Да, он избрал ее своей непорочной музой, парящей словно ангел над всей этой грязью петербургских трущоб. Еремей медленно провел подушечкой пальца по типографской краске, оставляя на своей коже едва заметный серый след. Рифмы Ангелины Николаевны были так чисты, точно первый ноябрьский снег, еще не успевший смешаться с копотью фабричных труб на Обводном канале. Для него эта женщина была хрупким стеклянным сосудом среди зловония доходных домов, где человеческая жизнь стоила дешевле четверти водки.

Он начал вчитываться в строчки нового фельетона, поднеся газетный лист ближе к своему лицу, жадно вдыхая резкий запах краски, керосина и сырости. Строки стихотворения дышали той светлой, почти осязаемой грустью, какая бывает лишь на лицах мучеников, безропотно идущих на плаху. Каждое слово казалось Еремею тихим плачем невинной души, запертой в клетке из серого петербургского камня. «Она страдает в этом городе греха», - прошептал Еремей, и в его глазах блеснул фанатичный огонь безумца.

Муза не должна страдать. Муза должна принадлежать вечности.

Еремей вдруг изменился в лице.

- И ты... и ты падаешь в эту грязь, Ангелина? - выдохнул он, и его голос сорвался на зловещий, свистящий шепот. - Твой свет меркнет в этом вертепе. О, муза моя... Придется мне и тебя спасать. Придется законсервировать твою чистоту, пока ты окончательно не опустилась в бездну греха. Я сохраню твою чистоту. Сохраню…

назадназад
1 ... 6 7 8 9 10 11
впередвперед