Тот последний визит к деду перед армией… Он до сих пор стоял в памяти особняком. Не просто прощание — скорее, перелом. Рубеж, после которого мир уже не мог оставаться прежним.

Вечер был тихий, таежный. В избе пахло дымом от печи, сушеными травами и чем-то еще — старым деревом, прожитой жизнью. Дед редко сидел без дела, но в тот вечер отложил и свои корешки, и нож для резьбы. Сидел напротив Мишки за грубо сколоченным столом, смотрел на него долго, изучающе, будто видел впервые. А потом достал из-под лавки пузатую бутыль из темного стекла, заткнутую деревянной пробкой. Плеснул в две щербатые глиняные чашки тягучую, пахнущую медом и травами жидкость. Медовуха. Мишка глазам не поверил — дед и алкоголь казались вещами несовместимыми.

— Пей, — сказал дед ровно. — Ты теперь взрослый. Солдат почти. Пора тебе знать… откуда ты есть пошел. Всю правду.

Мишка взял чашку. Руки чуть дрожали. Он чувствовал — сейчас произойдет что-то важное. Что-то, что изменит его представление о себе, о матери, о самом деде.

Дед отпил немного, помолчал, глядя на пляшущий в печи огонь.

— Мой отец… твой прадед значит, происходит из древнего рода янбани. Родственники последней императрицы Сунмёнхё. — начал он негромко. — Сам он был сэнсэем. Учителем. Когда японцы запретили обучать детей корейскому языку, мы убежали в Россию, на Дальний Восток. Здесь надеялись на лучшую долю. Пришли многие. Корё-сарам звались. Обжились, общину свою держали. Отец старейшиной стал. Детей учил. Русский язык тогда почти никто не знал. Еще он хануи был, что-то вроде, знахаря по-русски, и меня учил хангык — это медицина корейская, с древних времен. Мы на пару с ним всех корё-сарам в округе лечили. Да и русские к нам ходили — ни больниц ведь ни врачей тогда не было.

Кругом Гражданская война. Белые. Красные. Хунхузы. Но нас никто не трогал — уважали.

Он помолчал.

— А потом разошлись наши пути… Традиции… крепкие у нас традиции. Жениться — только на своих. Слово старших — закон.

Он снова помолчал, подбирая слова.

— А я… молодой был, горячий. Дурной. Встретил ее. Наташу. Твою бабушку. Русскую. Красивая была — белая коса до пояса, глаза как голубые озера. И я… полюбил. И она меня. Да так, что дышать друг без друга не могли.

Дед смотрел в огонь, и в отблесках пламени Мишке показалось, что морщины на его лице разгладились, и он увидел на мгновение того молодого, горячего парня, пошедшего против воли родни.

— Отец мой слышать не хотел. Другие старейшины общины — тоже. «Отрекись, — говорят, — от русской. Или мы от тебя отречемся». А как отречься? Это ж как руку себе отрубить. Я выбрал Наташу. Ушел. Порвал со всеми. Они меня прокляли, наверное… Построил вот эту заимку, подальше от людей. Егерем устроился. Тайга нас приняла. Жили мы тут… хорошо жили. Тихо. Вдвоем.